Кровь еще теплая на спине мужчины. На диване посреди комнаты находится тело человека — его одет в спортивные штаны, голова скрыта под белой накрашенной шапкой. Комната наполнена тяжелым воздухом и слегка насилием.
Глаза его от этого казались особенно детскими и наивными – кто бы поверил, что Чугайнов бывалый вор-домушник?
С Чугайновым они были соседями давно, с тех пор, как прибыв новичками в камеру, спали «в танке». Спать «в танке» означало спать под шконкой: днище у нее было железное, висело прямо над головой. Да еще и теснота – полное, в общем, ощущение, что ты в танке или в очень маленькой подводной лодке. Этот «танк» как-то связал их. Чугайнова, как и Грядкина, взяли зимой, и даже теперь, в августе, он ходил в зимних сапогах на меху, в толстой рубахе и тяжелой куртке.
– Херово… – ответил Грядкин. – Совсем херово, Серега…"
"Это был уже третий его город, третья тюрьма, третье следствие и уже прошел третий суд. Грядкин, Чугайнов и еще семнадцать человек, составлявшие население этой камеры, зависли между приговорами – первый они опротестовали, а второго еще не было. По какому-то странному обычаю для обитателей таких камер режим был снисходительнее – их даже водили на зарядку.
Грядкин был уже человек бывалый, за ним признавался кое-какой авторитет.
– Мозги сломаешь! – сказал один из них. После этого уважение к Грядкину в камере резко возросло. К нему обращались за разными советами. Он советовал – это же слова, чего их жалеть. К тому же за этими разговорами, за этими мыслями проходило время, ими забивалась голова – так было легче.
Чугайнову он рассказывал кое-что: есть, мол, у него женщина на воле, думал устроить ей небо в алмазах, да вот погорел. В таком виде их с Ириной история выглядела обычной, в общем-то почти все в камере погорели из-за неба в алмазах.
Тоска не проходила. Он представлял, как Ирина и Радостев пьют водку.
