Автор
Во мраке храма, где последний приговор был санкционирован, звонок доспехов будоразводил тени. Рамон, в черной кисее, шептал последние слова своему отцу перед исчезновением жизни. Нежная мольберта на столе освещала его лицо, словно застывшая плащевая маска, подчеркивая нерешительность и трагизм момента. Этот необычный сюжет облекается в химерическую атмосферу тайны, приговора и предательства, где каждый вздох становится последним....
— Воду и хлеб я вам дам, что дружку не пожалеешь, тем промоешь. А без повязок перебьетесь. Оба вы не жильцы, если твой батюшка так тверд духом, как говоришь. Как думаешь, справедливо выйдет? Он отнял у меня город, я у него — сына. Молчишь? Ну, молчи.
Следом зашел мужик, отдал полкаравая и кувшин с водой. Снова стукнула дверь.
Счет времени Дагобер потерял сразу — поди пойми, день или ночь на дворе, сидя среди четырех стен без окон. Он пытался было считать догоревшие лучины, но мигом сбился. Главный больше не приходил, а мужик, носивший еду и рта не раскрыл, как маркиз не пытался выведать у него, какой сейчас день.
Дагобер попытался было напасть на мужика, что носил еду и добился лишь появления охраны. Да того, что связали, развязывая лишь когда он просился до ветра, да чтобы поесть. Теперь точно осталось лишь сидеть и ждать. Сперва истает неделя, и он останется один, а потом пройдет и вторая. И все закончится.
О том, что произошло, Лия не сказала никому. Конечно, отец заметил, что она перестала пропадать неизвестно где, да и заплаканные глаза трудно не заметить.
— Уехал. — Отрезала девушка.
— Это я понял. — Амикам умел делать вид, будто не замечает, когда с ним не хотят разговаривать. — Надолго?
— Насовсем.
Он помолчал. Трудно оставаться безучастным, когда единственная дочь еще вчера буквально летала, а сегодня ходит, точно тень. Будь она парнем, он бы знал, что сказать и как утешить.
