Автор
Во мраке храма, где последний приговор был санкционирован, звонок доспехов будоразводил тени. Рамон, в черной кисее, шептал последние слова своему отцу перед исчезновением жизни. Нежная мольберта на столе освещала его лицо, словно застывшая плащевая маска, подчеркивая нерешительность и трагизм момента. Этот необычный сюжет облекается в химерическую атмосферу тайны, приговора и предательства, где каждый вздох становится последним....
— Он протянул кошель Сигирику. — Полагаю, это пожертвование явит мое раскаяние."
"— Епитимью… — кошель исчез в складках одеяния. — Будешь поститься сорок дней, и перед сном читать молитвы господу нашему, пока не истает свеча.
— Как скажешь, отче.
— Что ж, мы отдали должное телу, поговорили о душе — расскажи теперь, как вы тут живете.
Еще с четверть часа Рамон рассказывал, сколько — если господу будет угодно — снимут с полей, что найденный оружейник превосходен, а вот кухарку пора прогнать, стала нерадива, сколько заказано гобеленов и сколько тюков шерсти настрижено с овец.
— Рад был повидать тебя, сын мой. Но пора и честь знать — впереди дорога.
— Не смею задерживать.
Он проводил священника до экипажа, дождался, когда закроют ворота.
— Седлать коня, живо! И сменного!
— Что стряслось? — Бертовин, как всегда, появился откуда ни возьмись. — Куда несет одного?
— В Аген.
— Это я понял, больше некуда.
Рамон объяснил.
— Плохо дело. Я с тобой.
Спорить Рамон не стал.
Он не запомнил ни сколько времени заняла дорога, ни сколько раз меняли коней. Очнулся лишь, увидев недоумевающие взгляды дворцовой стражи — нечасто к воротам подъезжали взмыленные всадники на таких же взмыленных скакунах. Выбрался из седла, вызвал дворцового камердинера. И даже не успел как следует порадоваться тому, что может просить у герцога аудиенции в любое время.
— Судя по твоему виду — рассказали. — Начал Авгульф, едва они обменялись подобающими приветствиями. — Но я думал, ты больше не интересуешься этой женщиной.
— Не интересуюсь. Но и не верю. — Как хорошо, что они были одни. Не придется говорить обиняками.
— Она призналась.
Рамон закрыл глаза. Плохо. Теперь ничего не попишешь. Но почему-то уверенность в том, что девочка невиновна, никуда не делась. Уверенность — или любовь, пропади она пропадом?
— Под пыткой, пожалуй, и я признаюсь в чем угодно.
Что с ней сделали? Оставалось только надеяться, что Лия сломалась быстро. Думать об этом было невыносимо.
— В том и беда. — Вздохнул герцог. — Мне самому все это не нравится. Но ее и пальцем не тронули. Просто, когда начала запираться, принесли инструменты и объяснили, что к чему. И она призналась в том, что навела порчу на Бертраду, отчего и та и ребенок погибли.
— Не верю.
