Автор
Во мраке храма, где последний приговор был санкционирован, звонок доспехов будоразводил тени. Рамон, в черной кисее, шептал последние слова своему отцу перед исчезновением жизни. Нежная мольберта на столе освещала его лицо, словно застывшая плащевая маска, подчеркивая нерешительность и трагизм момента. Этот необычный сюжет облекается в химерическую атмосферу тайны, приговора и предательства, где каждый вздох становится последним....
Оказывается, Бертовин их обогнал — занятый разглядыванием города, Эдгар и не заметил этого — и когда Рамон со своими людьми подошел к дому, их уже ждали. Немногочисленная челядь выстроилась во дворе, склонившись в поклоне. Рамон кивнул в ответ на приветствия, оставил брата на дворецкого, чтобы тот показал ему отведенную комнату и дом, и пошел к себе. Открыл дверь в свою спальню — за три года ничего не изменилось, да и что могло измениться, по большому-то счету? Разве что впервые в жизни он и в самом деле почувствовал себя дома.
Постучавшись, в комнату заглянул пожилой слуга, спросил, будет ли господин есть.
Рамон кивнул:
— Неси сюда, спускаться лень. И приготовь помыться, а то самому от себя против ветра встать хочется.
— Что подать?
— А что, в доме полно разносолов? — хмыкнул Рамон. — Готов поспорить, что нас не ждали.
— Твоя правда, господин. Но, думаю, ты не попросишь жареного целиком быка прямо сейчас?
— А вдруг я за три года стал ленив и капризен? — Молодой человек улыбнулся.
— Яичница на сале, зелень, вареные раки и вино?
— А моим людям?
— То же самое. Еще копченая рыба, сыр и моченые арбузы и яблоки. Должно хватить.
— Хорошо.
Слуга поклонился. Выходя, на миг задержался в дверях:
— Мы рады, что ты вернулся, господин.
— Я тоже рад.
Он дождался, пока слуга вернется и поставит на стол принесенное.
— Постой. Расскажи, как тут дела?
— Господина интересуют все новости за три года?
— Нет, что ты! — испугался Рамон, представив, сколько болтовни на него выльется. — Про что сейчас люди говорят.
— Купцы жалуются — на дорогах снова шалить начали. Так что посуху, почитай, теперь почти не ходят, все морем.
— Это я знаю.
— Ора — ты ее помнишь? — второго родила.
«Помнишь»? Как не помнить? Сливающаяся с белизной простыней кожа, рассыпавшиеся смоляные кудри, негромкий смех, собственное смущение… наверное, он был ужасно неловок тогда, но у нее хватило такта этого не заметить. А потом была вторая ночь, и другие…
— Пусть боги будут щедры к ней. — Ритуальная фраза оказалась удивительно к месту.
