Автор
Во мраке храма, где последний приговор был санкционирован, звонок доспехов будоразводил тени. Рамон, в черной кисее, шептал последние слова своему отцу перед исчезновением жизни. Нежная мольберта на столе освещала его лицо, словно застывшая плащевая маска, подчеркивая нерешительность и трагизм момента. Этот необычный сюжет облекается в химерическую атмосферу тайны, приговора и предательства, где каждый вздох становится последним....
Человек в цветах герцога показал Бертовину площадку, отведенную для Рамона и его копья, дождался, пока оруженосец сходит за господином, поклонился:
— Маркиз хочет видеть вас у себя. В любое время, когда вы сочтете нужным.
— Хорошо. — Кивнул Рамон. — Тогда передай, что я сейчас.
Он обернулся к своим людям:
— Устраивайтесь тут. Хлодий, меня не дожидайся. Когда вернусь — не знаю.
Он огляделся, приметил штандарт маркиза и направился к нему, стараясь не потерять стяг из виду. Вскоре показался и шатер из крашеной в цвета герба — золото и чернь — ткани.
— Вас ждут.
Рыцарь кивнул, шагнул за полотнище. Отвесил строго предписанный этикетом поклон.
— С каких это пор ты начал мне кланяться? — поинтересовался маркиз.
Рамон выпрямился, поднял взгляд на смеющееся лицо, улыбнулся в ответ:
— Да кто тебя знает: за два года мог и вспомнить, что я как-никак твой вассал.
— Во первых, моего отца. Я хоть и его наместник на этих землях, но все же не он. А во-вторых, брось эти церемонии.
— Здравствуй, Дагоберт.
Молодые люди обнялись.
— Садись, — продолжал маркиз. — Погоди, сейчас распоряжусь, чтобы принесли вина и больше никого не пускали. Рассказывай.
Рамон принял кубок у слуги, пожал плечами:
— Да не о чем рассказывать. Приехал. Отобрал у матушки дела. Никого не видел, ни о ком не слышал. Потом письмо пришло от герцога. Собрался и поехал.
— Я думал, останешься дома, кого из вассалов отправишь. Или щитовые деньги пришлешь.
— Щитовые я сам собрал. — ухмыльнулся Рамон. — Пригодятся. А вассалы… не больно-то и рвались после прошлого раза. Пусть их.
— Решил, значит, сам. Я бы отказался от дороги в один конец.
— Ну да, лучше сгнить в стенах замка. Фамильный склеп, безутешные родичи, которые не проронят и слезинки. Убитая горем мать, которая после смерти сыновей немедленно спровадит невесток в монастырь, как уже проделала это со снохами. Пусть без меня развлекаются. Не над моим телом. — Он поморщился, потом через силу улыбнулся: — Ладно, все это неинтересно.
— Не поверишь: тихо. В городе тихо. За стенами пошаливают, как без этого. Ничего, доплывем, мигом присмиреют.
Рамон скептически хмыкнул: не слишком-то ему верилось в присмиревших язычников.
— Как там герцог?
— Жив-здоров нашими молитвами. Тебе каждую седьмицу здравицу заказывает.
— Серьезно?
— Нет, вру.
