Офицер спецназа погибает при выполнении боевого задания, но получает второй шанс. Вернувшись в 1985 год девятнадцатилетним солдатом срочной службы, он оказывается в разгаре афганской войны. Теперь ему предстоит переписать собственную судьбу, используя опыт прошлой жизни.
— Почему?
— А ты думаешь здесь сказка? — мрачно произнес он. — Если ты не заметил, мы в яме сидим, прям как собаки. И отношение такое же. Жрать дают мало, только чтобы не сдохли. Вода грязная, спим на соломе. Помыться негде, вши. А умереть не дают, пока сами не захотят. Мы им живые нужны. Но не обольщайся, если будет нужно, тебя пристрелят без причины. Дай только повод.
— Знаю. Где мы вообще находимся?
— А я откуда знаю? Впрочем, кое-что все же удалось узнать, только легче от этого все равно не стало. Это горный кишлак где-то на севере, скорее всего квадрат Б-12. Наша авиация тут не летает. Формирований духов тут нет, это все местные. Типа партизаны. И если думаете, что это хорошо, то снова ошибаетесь. Они русских ненавидят во всех смыслах. Мы для них неверные, пришли на их землю. Здесь любой подросток может тебе горло перерезать или пулю в затылок пустить. Дети и те жестокие. На прошлой неделе одного нашего камнями забили, потому что тот работать не хотел. Вымотался.
— Партизаны?
— Ага. Иногда случается, что с соседями из других кишлаков объединяются в группы и идут на северо-запад. Засады устраивают, диверсии. Могут и караваны сопровождать с наркотой. Тут торговля процветает, только не такая, к какой мы привыкли. Кого не убили — того в рабство. А кому не повезло — тому не повезло. Раненых, кстати, сразу добивают. Все что можно снять и унести, уносят. Потом продают.
— А рабы им для чего? — спросил Самарин.
— А сам-то как думаешь? — горько усмехнулся Паша. — Заставляют у себя работать. А иногда предлагают стать правоверным мусульманином, моджахедом, защитником ислама, участвовать в газават — священной войне с неверными. Или продать и деньги выручить.
— Войне против кого, своих? — уточнил я.
— Ну!
— А что за работы?
— На строительстве кишлака. Камни носить, воду из ручья, глину мешать. Дерьмо убирать. Чинить что-нибудь. Если раб здоровый и умный, умеет хорошо что-то делать руками, его охотно покупают. Я вот каменщик, меня не продают, потому что я им дома строю. Вон, все ладони о кирку стер, — тот показал жуткие кровавые мозоли. — Кстати, в другой яме, на краю поселка еще двое наших сидят. Недавно было трое, но один не выдержал и с собой покончил — бросился с обрыва и разбился насмерть.
Я не нашелся что ответить. Дима тоже молчал.
— Иногда они как звери себя ведут. Главное не бунтовать. Да вы скоро все сами узнаете и поймете. Старик Иззатулла у них вроде как старейшина здесь. Все его слушают, он и решает, кого продавать, а кого нет.
