В лагере Южной Дунайской армии, где воздух напряжен и духи висят на волоске, начальник появился в своей бесформенной обстановке. Семён снимает ружьё и протягивает интендантскому унтеру, тот же вскидывает удивленный взгляд — не нашего производства оружие, оказывается.
— Оглушило Александра Павловича, лезвием кожу срезало, но кость цела. Жить будет. Спиридонович, присмотри, — кивнул он Мазурину, вставая. — Ну что там в фурах, Онисим?!
Осматривающий повозки старший лекарь махнул рукой.
— Звери, сущие изверги они, Илья Павлович. Трое только живые, всех остальных раненых на куски порубили.
— Четверо живы, — глухо проговорил Федот, глядя, как с фуры, где он только что недавно лежал, стекает на землю красное.
— Никерин, Кузьма! — крикнул Стринадко. — Этого тоже перевяжи, — кивнул он на опёршегося о ружьё Федота.
Глава 11. Штурм Праги
— Александр Павлович, ну как же так? — качая головой, проговорил Егоров. — А если бы казаки к вам не поспели?.. Болит? Ты лучше присядь на чурбак.
— Ничего, Алексей Петрович, оправился уже, — произнёс Рогозин, трогая повязку на голове. — Постою я лучше — и насиделся, и належался в пути. Первые пять дней земля под ногами шаталась, сейчас-то на ногах уже твёрдо стою. Дурень я, сам понимаю теперь, что весьма неразумно поступил.
"— Царствие небесное погибшим! Вечная память егерям, — сняв каску, перекрестился бригадир.
— Згода! Отруць бронь! Згода! Отруць бронь! Тьфу ты! — сплюнул Лыков.
