В лагере Южной Дунайской армии, где воздух напряжен и духи висят на волоске, начальник появился в своей бесформенной обстановке. Семён снимает ружьё и протягивает интендантскому унтеру, тот же вскидывает удивленный взгляд — не нашего производства оружие, оказывается.
Первый это, как ты только что сказал, — Дунай сторожить, второй — Кавказскую линию с казаками оборонять, ну и самый последний — вообще в Польшу его отправлять. Везде для егерей дело найдётся. Тут турок своими волчьими хвостами пугать, на Кавказе — горцев, а в западных губерниях у нас по лесам бунтовщиков много бродит. Всё никак эта шляхта не успокоится и смуту сеет. Нет-нет, а где-нибудь то наш караул, то малый патруль насмерть посекут, порежут.
— Ладно, Мить, ты если там чего услышишь, предупреди уж меня заранее, чтобы знать, к чему готовиться? — попросил Толстого Алексей.
— Ладно, чего уж там, конечно предупрежу, — кивнул, вставая из-за стола, Толстой. — Ты где посты проверять собрался?
— Сегодня в посольском квартале, далеко уже не поеду, — ответил тот. — До Галаца по тракту Хлебников уехал. Завтра поутру Олега Кулгунина провожать в дальний путь.
— Да я знаю, — кивнул Толстой. — Тоже с ним в гошпиталь приду. Поднимем, так сказать, настроение на дорожку, — и загадочно хмыкнул.
— Коне-ечно, поднимешь ему, — проворчал, выходя из шатра под мелкий осенний дождь, Алексей. — У человека вся жизнь разом с этим увечьем поломалась. С армией, со всем привычным ещё с юношества теперь расстаётся. Какое уж тут может быть настроение!
— Культю в дороге не ударять, не студить и не мочить, — давал последние наказы майору Дементий Фомич.
— А чего это, господа, мы тут в сумраке майору проводы устроили? — весело спросил стоящих рядом офицеров фон Оффенберг. — Попрошу вас всех выйти из шатра! Пойдёмте, пойдёмте! — поторопил он присутствующих.
