Автор
Жизнь обычной семья становится непредсказуемой, когда начинается тайная одержимость одной из женщин в этом доме. С каждым взрывом ее гнева и стремлений к самовыражению, уютный дом превращается в сцену для настоящих битв между матерью, дочерью и женой.
Не баловали!
К чему мне эти лживые комплименты, если знаю, что далеко не красавица? Да и мужчины, — громко сказано, — потому что кроме Гены я и не встречалась больше ни с кем. А он скуп на пустые слова. Как он говорит: лучше делом доказывать, чем все эти глупости трещать.
Работает вот. В город меня сопровождает, когда не занят. Чтобы «городские не подкатывали». На дискотеку ходим почти каждую неделю. Хоть я и не очень люблю это дело.
Ничего против танцев не имею, но эти драки, которые там раз через раз случаются, меня порядком нервируют.
Бесцеремонная рука сползает на мою шею, осторожно оттягивая повязанный на ней платок, и к моему стыду напрочь отвлекая меня от мыслей о Гене. Кожа мурашками покрывается. А сердце начинает колотиться, словно от притока адреналина, когда вижу, как недобро темнеют голубые глаза.
Я понимаю, что он оценивает отметины, оставшиеся от рук Гены.
Мне неловко. Даже стыдно. А главное, я не понимаю, почему он так реагирует?
Страшно. Будто он что-то нехорошее задумал…
Но вопреки моим пугающим ожиданиям, он почему-то трепетно проходится пальцами по моей шее, вынуждая меня шумно сглатывать. Но ком в горле никуда не девается.
Мне отчего-то больно.
Не физически. Где-то в душе болит. Он будто жалеет меня. А от того становится не по себе.
Неужели я ему показалась настолько жалкой, что и правда меня спасти решил?
8.
К глазам слезы подступают, но я вздергиваю подбородок, не позволяя им пролиться на потеху безумца. Отталкиваю от себя его руку.
— Что это за реакция, милый ангел? — мягко спрашивает, чем еще сильнее приводит в замешательство. — Не привыкла к заботе?
— Привыкла! — огрызаюсь.
— К родительской, должно быть, — как-то уж слишком понимающе кивает он. — А с мужем очевидно прогадала.
Чувствую болезненный укол. Привычное отчаяние накрывает с головой, вынуждая захлебываться в собственных противоречивых эмоциях.
Да что он себе позволяет?!
— Не вам судить! — шиплю я, будто обороняясь. — Я вообще-то люблю его! Человек напился просто, а вы тут устроили не пойми что! Кем вы вообще себя возомнили? Проповедником о системе семейных ценностей?!
— И папе на него пожаловаться нельзя, — упрямо продолжает он. — Ведь у папы сердце.
— Не смейте еще отца сюда приплетать! — взвиваюсь. — Вы Гену не знаете! И меня тем более!
— Но плакать некому.
