Автор
Жизнь обычной семья становится непредсказуемой, когда начинается тайная одержимость одной из женщин в этом доме. С каждым взрывом ее гнева и стремлений к самовыражению, уютный дом превращается в сцену для настоящих битв между матерью, дочерью и женой.
Каждая минута как назло тянется слишком медленно!
Напряженно вздыхаю и невольно наталкиваюсь на внимательный взгляд старика. Сидит и смотрит на меня. Как-то задумчиво. И даже немного печально. Валера все продолжает ему что-то затирать о лечении, целую программу уже выкатил. А он на меня смотрит. Серьезно так.
— Я тоже волнуюсь, — наконец выдает он.
В чилауте повисает тишина. Валера понял, что нам обоим сейчас не до него. А у меня ощущение, что этот старик меня насквозь видит.
— Только я-то отец, — продолжает Федор Михалыч.
Молчу, понимая, что в этой констатации факта — намек, мол: а ты-то с чего вдруг места себе не находишь?
Неужели я так просто попался?
Как-то даже легче на душе стало. Вроде раз нас раскусили, значит, дальше уже можно будет не скрываться, и разбираться с проблемами по мере их поступления.
Федор Михалыч вдруг садится в кресле поудобней, и, прочистив горло, на удивление бодро продолжает:
— Думаю, не надо вам с Галинкой с детьми-то затягивать, — почему-то уводит он разговор совсем не туда, куда бы мне хотелось.
Ничего не понимаю.
Он будто притворяется, что не подловил меня, говоря о том, что нам с Галей детей пора делать. Но в то же время, меня не отпускает ощущение, что он имеет в виду вовсе не ее, когда говорит о добрых руках.
Или же у меня уже паранойя?
— Ты позаботься, пожалуйста, — он немного склоняет голову. — Только не вздумай глупостей наделать.
Он мне будто разрешение дал. Больше не раздумывая, срываюсь с места, будто пес на охоте, которого наконец с поводка спустили:
— Позабочусь! — бросаю я, вылетая из чилаута.
Не хочу думать, что я его неправильно понял. Мне сейчас необходимо было его добро.
Врываюсь в коридор, в котором располагаются туалеты, и толкаю первую попавшуюся под руку дверь. Никого. Еще одну. Опять пусто. Третья дверь не поддается.
— Соня! — рявкаю, прикладываясь кулаком к деревянному полотну.
Тишина в ответ. Черт.
— Тебе плохо? — предпринимаю еще одну попытку. — Если можешь, отойди от двери. Я сейчас ее выбью!
Слегка отстраняюсь, чтобы вынести чертову дверь плечом, когда замок вдруг щелкает.
— Не надо выбивать, — бормочет Соня, в образовавшуюся щель. — Я сейчас выйду…
Слышу, что она плачет. Не позволяю ей закрыть дверь, подставляя руку.
— Ой, Рома! — вскрикивает она, когда прибивает мне запястье.
