Было бы, конечно и легче, и лучше, если б Шаламов сам за ней приехал, но не в первый раз она жертвует своей гордостью, да и наверняка не в последний. И если раньше она делала в уме пометки для себя вроде: «Сейчас уступлю, потом отыграюсь», то сейчас вообще было не до этого. Просто хотелось унять звериную тоску. А на гордость уже и плевать.
Отец лишь вздохнул. Последнее время он почти постоянно смотрел на неё с жалостью, но это лишь выводило из себя. Особенно в связке с его набившим оскомину «он тебе не подходит, оставь его, забудь его». Вот и сейчас он снова завёл старую песню:
— Да оглянись ты вокруг — сколько достойных тебя. А он — безмозглый, никчёмный пацан, который даже не ценит… Ну, потерпи ещё немного, это пройдёт, я знаю. Ты скоро его забудешь.
В конце концов, она воскликнула в сердцах:
— Папа! Как я могу забыть его?! Он вот у меня где, — Вероника прижала ладонь к левой груди, — в сердце врос. Как я могу его забыть?! Я жить без него не могу!
Отец замолк, только вот посмотрел, как на больную собаку. И пусть. Ей и самой было себя жалко. Так что к чёрту гордость! Кому и когда она счастье приносила?
Отец предлагал взять отпуск, но все три дня она упрямо ходила на работу. Правда, почти безвылазно сидела в своём кабинете как восковая кукла, пялилась на телефон — ждала, что он позвонит. Но он не звонил. Телефон разбить хотелось, и желательно об голову секретарши, которая то и дело заглядывала к ней со всякими пустяками, плохо скрывая любопытство.
Веронике казалось, что все сотрудники злорадно шушукались о том, что у «мегеры» (так за спиной называли её) и у «красавчика» (а так называли его) разладилось. А проходя мимо бухгалтерии, услышала из приотворённой двери обидное «красавчик и чудовище», а дальше — злое, ядовитое хихиканье. Хотелось войти и убить этих снулых тёток ледяным презрением. Ещё недавно так бы она и сделала, а сейчас чувствовала себя настолько подавленной, что поскорее сбежала, испугавшись вдруг, что кто-нибудь может выйти и увидеть её здесь, подслушивающей под дверью.
И даже на последнем совещании, где отец устроил всем форменный разнос, на неё поглядывали искоса.
После совещания отец, отчего-то весь на взводе, умчался и не сказал куда, а она сунулась к Сергееву. Уже несколько дней как хотела, ещё со злополучной пятницы, но всячески убеждала себя, что не стоит этого делать. Сергеев — преданный отцовский пёс, тотчас передаст о её просьбе, а отец и без того настроен против Шаламова, еле терпит.
