Святость — и расхристанность, воинственность — и добротолюбие, нежность — и наглость, стремление к порядку — и страсть к разгрому, широкая имперская всепрощающая душа — и дерзкая привычка называть вещи своими именами, беспутство судьбы — и высокая, пожизненная, смертная ответственность за всё содеянное и сказанное.
Есенин — православный, крестьянский, имажинистский, кабацкий, советский — и как сумма всех составляющих — русский поэт.
И, наконец, Есенин — русское чудо, гений, наш праздник, наш плач, наше светлое застолье.
Его место за длинным столом — в красном углу. Он для нас — надежда на рай.
* * *
Сразу после смерти Есенина на организационном собрании в Доме Герцена 1 января 1926 года было принято любопытное решение: открыть в Москве и в Ленинграде приюты для беспризорных имени Есенина.
За этим кроются куда более серьёзные смыслы, чем может показаться.
В последние два года жизни Есенин постоянно посещал — один или с друзьями — московские ночлежки.
Об этом вспоминали несколько его друзей-писателей.
Николай Никитин, описывая одно из посещений ночлежки в компании Есенина, отметил важную деталь, смысла которой, кажется, сам не понял до конца.
Едва они туда вошли, со всех сторон начинали шептать:
— Есенин!.. Есенин… Есенин…
Они, люди дна, знали его? Нет, конечно.
Просто он там был не первый раз.
Он ходил туда постоянно: таскал подарки, папиросы, конфеты, просиживал там целые часы, что твой Франциск Ассизский.
Из кого состоял контингент ночлежек?
Никитин не без брезгливости перечислял: «…всякого рода подонки, продажные женщины, воры, бездомники и беспризорники».
В тот раз Есенин читал им стихи — сначала «Москву кабацкую», потом — о деревне, о матери.
Никитин: «У женщин, у мужчин расширились очи, именно очи, а не глаза. В окружавшей нас теперь уже большой толпе я увидел горько всхлипывающую девушку в рваном платье. Да что она… Плакали и бородачи… Никто уже не валялся равнодушно на нарах. В ночлежке словно стало светлее. Словно развеялся смрад нищеты…»
Будто не мемуары читаешь, а житие.
Конечно, он хотел проверить воздействие своих стихов на здешнюю публику. Но дело всё равно не в них.
А в чём?
Да во всё той же его теме — боязни пропустить Христа.
…Он придёт бродягой подзаборным
Нерушимый Спас…
Может, Он пришёл уже?
Надо же дать ему ту самую краюху хлеба, о которой писал в давнишних стихах. Плитку шоколада, папиросу…
Надо же, собираясь в край иной, показаться ему!
Чтобы он всё понял, чтобы не осердился ни за что.
