Кровавая сикорашка... Она думает, что может игнорировать меня. Но я не простой человек - могу причинить ей серьезный ущерб, даже полностью исчезнуть из её воспоминаний. Она ни о чём не боится и ментальный удар — для неё настоящий кошмар.
Да и вообразить себе, как их насаживают на крючки, я не умел — это что ж за крючищи такие должны быть?!
— И какая ж рыбина клюет на сию приманку? — спросил я. — Не иначе как левиафан. Или акула. Но я не слыхал, чтобы в наших широтах водились акулы.
— Не спрашивайте лучше, барин! — с отчаянием во взоре воскликнул Васька. — Не надо вам этого знать!
Старого гусара такими воплями не проймешь. При необходимости я умел сохранять неколебимое спокойствие.
— Молчи, коли угодно, а я сейчас же пойду в порт искать лодочников, и первый попавшийся за пятак раскроет мне твою страшную тайну.
Васька опять жался, охал, восклицал, но наконец сдался.
— Дохлую кошку, или собаку, или иную какую падаль, или даже тухлое мясо помещают в дырявую бочку, а бочку с вечера опускают в воду. Утром вытягивают — а она полным-полнешенька…
Тут бы ему, дураку, и замолчать, но он продолжал:
— И вытягивают за веревку дохлую кошку, а рыба к ней присосалась и…
— Это какая ж рыба присосалась?! — уже чуя неладное, завопил я.
— Минога — какая ж еще…
Я пришлепнул рукой рот и кинулся на двор, ибо все существо мое возмутилось от Васькиного сообщения, и желудок взбунтовался почище Емельки Пугачева.
— Говорил же я, барин, ни к чему вам это! — кричал Васька, поспешая за мной. — Вот не знали бы — и ели бы дальше жареных миножек со всяким удовольствием! А теперь любимое кушанье позабыть придется!..
Когда я несколько пришел в себя, то допрос был продолжен.
Перевозчики, платившие за кошек рыбой для моего стола (выданные на нее Минной деньги мой бывший денщик успешно пропивал), рассказали Ваське, что здешние реки имеют отвратительную привычку метаться, как очумелые, и прорывать себе новые выходы к морю, не спросясь местных жителей.
— Ловить треклятую миногу, — преданно глядя мне в глаза, рассказывал Васька, — начинают с Успенского поста. Нам-то рыбу есть нельзя, а они тут жрут за милую душу.
