Кровавая сикорашка... Она думает, что может игнорировать меня. Но я не простой человек - могу причинить ей серьезный ущерб, даже полностью исчезнуть из её воспоминаний. Она ни о чём не боится и ментальный удар — для неё настоящий кошмар.
— Ты понял, каково кровь проливать, ежечасно жизнью рисковать, а потом обнаружить вдруг, что ты Отечеству своему более не нужен и с отвагой своей вместе?
Он намекнул на поход сенявинской эскадры, сперва столь замечательный, а под конец — бесславный. Он не хотел, а проговорился о своей обиде, от которой душа его закаменела и утратила многие необходимые душе способности. Или же сам он их отсек нелепым своим кортиком, оставив лишь то, без чего не обойтись в бою, да непомерную гордость, опору свою и тяжкий свой крест…
Я до сих пор Отечеством своим оставлен не был и чувства этого не знал.
— А что есть Отечество, Бахтин? — спросил я не менее велеречиво, чем он толковал только что о «Бешеном корыте». — Разве дом мой для тебя не Отечество? Разве всякий дом, где ты родной, не Отечество?
— Нет, Бушуев, тебе не понять… Ты счастлив, зная, что в бою оно — за спиной твоей… А что за моей спиной — одному Богу ведомо… волны да ветер… Однако отступать не собираюсь…
— Будет вам, господа, — обратился к нам Иванов.
Я встал перед Бахтиным, глядя ему в лицо.
«Стыдно тебе продолжать нелепую склоку, когда стряслась истинная беда», — вот что пытался я передать ему взглядом своим.
Он пожал плечами, повернулся и пошел в дом.
А вы полагали, такой упрямый черт рухнет мне в объятия и примется вопить на всю Господскую улицу, вымаливая прощение?
Да и мне было не до объятий.
Вот, пожалуй, и вся история о том, как отставной корнет Александрийского полка вел гребную флотилию на штурм столицы Курляндского герцогства.
Но, как вы понимаете, было еще много всяких приключений и неприятностей, прежде чем мы окончательно выбили врага из Курляндии."
"Наутро Бахтин насколько мог честно доложил фон Моллеру о моей роли в сей военной операции.
