Автор
Неделя пролетела мимо для Ивы: она почти не покидала свою комнату после трагических событий. Внезапно тетя Аня влетела и остановила машину перед домом, демонстрируя внушительную хрупкость и непревзойденный ум управления эмоциями других. С каждым днем Ива понимала: суждение тети Ани — своего рода огненный шар, готовый разнести мифы и заблуждения на миллионы кусочков в лучах ясности....
Но это не пугает. Мне так больно, что я готова остаться прямо тут, на ближайшей лавочке.
Сейчас и мой брак видится для папы лишь возможностью избавиться от меня. Они ведь даже после смерти мамы скрывались, наверное, из-за меня.
Как воры, прятались по углам, но теперь-то, когда меня нет дома, можно устраивать разврат прямо в гостиной! На том диване, который мы с мамой так долго выбирали…
Тупая пульсирующая боль крошит мое сознание, дробит на кусочки, и я, устав с ней бороться, сажусь на ближайшую лавочку, откидываюсь на спинку и, запрокинув голову, позволяю снегу падать мне на лицо.
Крупные белые хлопья обжигают холодом, мгновенно тают, превращаясь в слезы по моему растоптанному детству.
Как давно это? Сколько? Сколько лет длится это вранье?
Десять лет? Или больше? Что если с самого первого дня, как мои родители поженились?
Не выдержав, рыдаю в голос. Кажется, даже вою. Я не готова к такому. И часть меня малодушно думает, что лучше бы я не поехала к папе, лучше бы позвонила предварительно.
"Мой привычный мир не просто рушится — он рассыпается в труху, превращаясь даже не в осколки, а в горький пепел.
Обломки можно склеить, восстановить и починить.
Пепел нельзя превратить обратно в листок. Пепел — это прах…
Сворачиваюсь и укладываюсь на скамейку. Холода почти не ощущаю. Прикрыв глаза, вспоминаю маму.
Ее улыбку, тихий счастливый смех. Как она будила меня по утрам, целовала, называя любимой звездочкой.
Она была такой замечательной, солнечной, искренней.
Мне все холоднее, но я этого будто и не чувствую. Глаза закрываются, а образ мамы все четче.
Мамочка, забери меня. Забери к себе. Туда, где не болит. Где не предают. Где не делают больно.
Ива…
Морщусь, закрывая глаза крепче.
— Мама, — бормочу, хватаясь за ускользающий образ. Я ведь почти догнала ее, почти оказалась рядом. — Мамочка, не уходи.
— Ива! — более настойчивое, и при этом мужское. — Ива, очнись! Открой глаза! Лапочка, ну, давай же!
— Нет! — кричу, услышав столь привычное обращение, от которого боль волнами расходится по телу.
19 Ян
Когда мне звонит Савицкий, я уже чувствую — это не к добру. Но насколько именно, понимаю, только когда Дмитрий не просто спрашивает про дочь, он будто с ума сходит.
— Ян, где она? — требовательно спрашивает он. — Дома?
— Кажется, была, когда я уезжал. Что-то случилось?
Все внутренние системы мгновенно приходят в боевую готовность.
