Да, может, он не знает, какой вилкой есть какую устрицу, но это не делает его мелочным подлецом, а заблокировать карточку Тины было подлостью, учитывая то, что сама она никак не заработает. Не считать же заработком ее статейки в иностранных журналах, прочитать которые Леонтьев не мог. Но Семен ему их показывал, снисходительно смеясь, и этот его снисходительный смех коробил Леонтьева – ты же, гад, женился на ней из-за денег Штерна и получил их, что ж ты ее высмеиваешь теперь, это же ты подлец, а не она!
Леонтьев долго искал второй ботинок и злился на отца, который завел вчера совершенно ненужный разговор, прямо талант у человека – говорить ненужные и обидные вещи, причем на ровном месте, когда вообще не ждешь ничего такого. И на Тину злился, но это так, вскользь, просто потому, что привык злиться на нее. Злился на Милу – за то, что она вот так по-глупому погибла, совершенно выбив его из привычной, устоявшейся жизни. А еще этот ботинок проклятый, куда он его запулил вчера, кто может сказать!
Ботинок нашелся под креслом, и Леонтьев, кряхтя, обулся – все-таки надо что-то делать с животом, который в последние пару лет проявил устойчивую тенденцию к росту. В этом он тоже не похож на отца, тот всегда был худым, сколько бы ни ел, ему ничего впрок не шло. Мать часто говорила, что отец оттого и злой такой, что тощий, и Леонтьев иногда соглашался с ней, тощие люди были злее, он и сам это замечал не раз. Хотя это как раз толстякам бы злиться, учитывая, сколько неприятностей им приносит лишний вес, а вот поди ж ты!
Телефон зазвонил, и Леонтьев, выводя машину из гаража, не глядя принял вызов.
– Миша, ты совсем рехнулся?
У отца просто способность – звонить в самый неподходящий момент, причем всегда с каким-то скандалом, причем этот скандал вроде бы как уже набрал обороты, а Леонтьев ни сном ни духом и оказывается посреди него, пытаясь сообразить, что опять не так.
– Ты вчера говорил с Бережным?
Спрашивать, откуда отец это знает, бесполезно: у того везде свои глаза и уши, знает – и все, теперь надо бы как-то погасить пожар.
– Я опознавал тело Милы. – Леонтьев вздохнул, вспомнив абсолютно желтое Милкино лицо. – Конечно, я говорил с полицией.
– Что ты ему наболтал?!
– Ничего такого, что могло бы касаться тебя. – Леонтьев начал закипать. – Он расспрашивал о Миле, о Семене, так же интересовался Штерном…
– Ты сказал ему, что спал с женой Штерна?
– Господи, папа! – Леонтьев испытывал непреодолимое желание открыть окно и выбросить телефон из машины.
