В холодном ветре, как дым кваса, царь Федор Годунов задерживает князя, требуя честной новой вести. Князь Шаховский замолкает, изливаясь обвинениями и ненавистью после мутной воды в Путивле. Темнота наледиющего воздуха окутывает их как тканью, скрывая истинные мысли и планы в этот неспокойный год....
— На коней, товарищи! — властно рявкнул своим, разворачивая коня. — Не одолеем огонь, много добра сгорит!
Я рефлекторно дёрнулся следом, сдержался, сжимая рукоять незаряженного пистоля.
Нельзя Якима отпускать. Дураку понятно, что не пожар помогать тушить, он спешит. Скроется сейчас с глаз да и поскачет к другим воротам. Ищи его потом по перелескам! Вот только и не остановишь Якима никак! Порохня и так волком на Грязнова глядит, недоумевая; чего это воевода на своих кидаться начал? И не объяснишь. Вон сколько народу вокруг собралось, уши греют.
— Ладно. Чего уж теперь, — смирился я с неизбежным, как только отряд Подопригоры скрылся за домами. — Порохня, оставь пятерых воинов. Пусть трофеи соберут да до утра на стражу у ворот заступают. Остальные к складам. И отойдём в сторонку. Поговорить нужно.
Склады к моменту нашего появлениия уже почти потушили. Люди метались в багровых отблесках затухающего пламени, гремели вёдрами, оттаскивали в сторону куски дымящейся кровли. Чуть в стороне несколько мужиков увлечённо избивали двух мародёров, что-то сердито им при этом выговаривая.
— Эва, — кинулся в их сторону Косарь. — Никак стражу порубили, ироды!
— Вестимо, порубили, — проводив стрельца взглядом Грязной. — При живой страже склады не поджечь. Хорошо, что людишки вовремя спохватились. Не дали беде случится.
— Именно так, Василий Григорьевич, — сунулся к нам из толпы Глеб, отбив поклон.
— А почему он решил, что это именно княжьи холопы были? — поинтересовался Тараско.
— Так в лицо их признал. Не по разу рядом с князем в церкви видел.
— Это хорошо, — кивнул я удовлетворённо головой. Было у меня опасение, что в поджоге сгоряча моих людей обвинить могут.
