В плененных бараках и захолустных узлах мир катился к своему безмолвному земляном могиле. Я сидела на холодной койке, прижимаясь к стене, как отброшенная детеныш среди трепаков. Память не желала помнить точный возраст — пять лет? меньше?.. Взглянув в глаза отцу, тот был словно живым демоном: постоянно хмурый, но холодным взглядом давил тьму и страх....
Чеканя каждое слово, я, как разъяренная тигрица, кралась вперед. Готовая в любую секунду вонзить острые клыки в глотку жертвы. Испить крови врага.
Гвардейцы вскинули лазерные винтовки, и кто-то объявил:
- Дальше ни шагу!
Я остановилась напротив лже-цесаревича и с ненавистью взглянула в его глаза: такие знакомые, и совершенно чужие. Мысль о том, что Дэв страдает и нуждается в помощи, остудила мой разум. Мертвый телохранитель - бесполезная вещь в хозяйстве.
И все же, не веря, что меня услышат и поймут, я закончила пламенную речь:
- Давид не назвал бы меня наемником.
Самозванец грохнул предатель-кубок об пол. Звон разбитого хрусталя прозвучал как набат. Вино выплеснулось на белоснежный кафель и растеклось кровавым пятном. В воздухе запахло предательством.
- Да как ты смеешь! - несмотря на грозный тон, голос уличенного во лжи дрожал.
Я чувствовала, он боялся. Если в нем усомнятся гвардейцы - трон пошатнется под его лицемерным задом.
- Скажи, как меня зовут? - спросила я, не надеясь на правильный ответ.
"Самозванец сложил руки на груди (вышло, кстати, очень похоже) и объявил:
- Фартовая! А теперь, - он кивнул гвардейцам, - уведите ее. Доставьте в городскую тюрьму, там знают, как поступать с бунтовщиками.
Я позволила двум гвардейцам взять себя под руки. Сдерживая рвущееся наружу негодование, трижды глубоко вздохнула. Спешка в таком деле не помощник.
- Неужели вы не видите, что это заговор? - спросила у конвоиров, когда мы вышли в дворцовый парк.
Перевела взгляд с одного на другого.
- Прости, но мы не можем ослушаться приказа, - послышался тихий виноватый ответ. - Обвинения слишком серьезны. Расскажи обо всем Рафу: он толковый командир и верный подданный Империи. Если кто и сумеет разобраться во всем, то только он.
Я вяло кивнула, признавая правоту сказанного. Послушно села в транспортник и не возражала, когда гвардейцы ввели меня в здание городской тюрьмы.
Здесь царил полумрак, угрюмые серые стены пропитались тоской и плесенью. Моя свободолюбивая натура сопротивлялась изо всех сил, но глас разума оказался громче. Попытавшись сбежать, я только докажу свою вину и уже ничем не помогу Дэву. Настоящему цесаревичу.
Меня усадили на колченогий стул в допросной, сунули под нос записывающее устройство.
Начальник тюрьмы лично принимал политзаключенную.
