— Кто, кроме членов вашей семьи, знал об исчезновении яда?
Мейснер пожал плечами.
— В общем-то, я не скрывал этого. Именно друзья назвали его «каплями Муромцевой» и еще подсмеивались надо мной, уж не был ли я тайным любовником Полины Аркадьевны и не отравил ли ее из ревности, когда узнал, что Савва Андреевич просил у нее прощения.
— Вы были близко знакомы с Муромцевой?
— Что вы! — замахал руками архитектор. — Никаких связей на стороне! У меня семья, дети! Что вы!
Что вы! Да и знакомы мы были чисто шапочно. Как-то меня представили ей, да я думаю, она тут же обо мне забыла.
— Скажите, Семен Наумович, а Журайский в то время уже приходил к вам?
— Витольд? — изумился Мейснер. — Нет, нет, он и вовсе не мог добраться до яда. Яд находился у меня в кабинете, заходить туда имели право лишь несколько человек. Витольд не был в их числе.
— Выходит, друзья только посмеивались, и никто из них всерьез не связывал пропажу яда со смертью Муромцевой?
— Конечно же, не связывали, — загорячился архитектор. — Да и кому это в голову могло прийти? Чистейшей воды совпадение.
— Но согласитесь, странное совпадение. Ведь кому-то этот яд понадобился? Но для каких целей? Скажите, кто знал, что у вас имеется цианистый калий?
— Да многие. Я из этого не делал особой тайны, потому что яд находился в надежном месте — Он встрепенулся и тревожно посмотрел на Тартищева. — Вы что ж, считаете, что это я всучил яд Муромцевой или продал его ее убийце? — Лицо Мейснера вновь приняло тоскливое выражение.
— Пока не думаю, но ведь кого-то это совпадение натолкнуло на идею вас шантажировать. И вы настолько напуганы, что готовы беспрекословно заплатить баснословную сумму. Представьте себе, эта сумма составляет мое годовое жалованье с учетом выплат на обмундирование, стол и казенные разъезды. А вы готовы выложить их каким-то проходимцам в одночасье, не раздумывая.
— Я — еврей, — тихо сказал Мейснер, — у меня маленькие дети. У меня нет права голоса, чтобы заявить громко о несправедливости. Я пришел к Алексею Дмитричу только потому, что он еще молод и система не успела его сломать. Мне показалось, что он честный и справедливый человек.
— А я, значит, вам не показался? — усмехнулся Тартищев.
Лицо Мейснера скривила болезненная гримаса, и Федор Михайлович понял, что он вот-вот заплачет.
И решил сменить тему разговора.
— Рассказывайте, что было дальше.
— Начальник минут пять грозился меня законопатить, куда Макар телят не гонял, потом велел принести мои бумажник.
