В днотонном звуке и то пиликал, то затихал призывный сигнал, подталкивая к ответу. Клава же смотрела в экран, где стрелочка указывала точку входа для ответной реакции на это необычное требование. Тайна формулы любви скрывалась за этим незаметным кодом.
Ты хоть понимаешь, что это ненормально? Ты серьезно, на самом деле думаешь, что после всего, что между нами случилось, после такого потрясения, что мы пережили вдвоем, возможно спокойно вернуться к прежним дружеским отношениям?
Он молчал. Стоял с напряженным лицом, сдвинув брови и прищурив глаза, недовольно сопел и молчал.
Клавдия, резко распахнув дверцу автомобиля, села на заднее сиденье и добавила:
– Не хочу тебя видеть. И дружить с тобой больше не собираюсь. Хватит, надружилась за десять лет по горло. Сам с собой дружи.
И с силой захлопнула за собой дверь. Такси отъехало от пандуса перед гостиницей, а Марк так и стоял и смотрел вслед увозящей ее машине.
Она летела в самолете и буквально умирала от горя!
Ей было так больно! Так невыносимо больно от этой его глупой, какой-то упертости и засевшей в голове идеи фикс. От ненормальной, какой-то вывернутой наизнанку логики, по которой они должны всенепременно расстаться, если станут интимно близки.
Бред полный!
И весь обратный полет Клавдию разрывало на части от мыслей об их соединении, всё длившемся и длившемся в ее воображении, мыслей, которые заставляли гореть изнутри и покрываться сладкими мурашками, и мучилась от какой-то ужасной вселенской несправедливости и обиды!
Так было плохо, что сердце болело весь полет.
И поймав себя на мелькнувшей предательской мысли, Клавдия горько усмехнулась – вот вам и расстались после близости, как ученый Светлов и предполагал! Прощать она его не собиралась – хватит, все, на самом деле хватит!
И напоминала себе бабулины наставления – обижаются только горничные.
«Ага, – саркастически соглашалась Клавдия и добавляла, – и брошенные женщины».
И эти уж если обиделись….
Две недели. Две недели она игнорировала звонки Марка, не отвечала на сообщения, не открывала ему дверь, когда он приезжал поговорить и звонил безостановочно в дверной звонок, грозно взывая к ее благоразумию, пока соседи не выставляли его из подъезда.
Она обижалась, она уговаривала и настраивала себя жить дальше без него, в общем все так же не собираясь его прощать.
Всё, как всегда, испортила опера. Или исправила, как посмотреть.
На пятнадцатый день ее противостояния позвонил дед Марка Валентин Романович.
– Клавушка, – радостно обратился он к ней, – завтра состоится концерт твоего любимого Андреа Бочелли, ты помнишь?
– Нет, – оторопела Клавдия, – не то что не помню, даже знать не знала, что он приезжает в Москву.
– Ну ты ж работаешь, оно и понятно.
