В теперешних ненастях Хохлов вынужден был отправиться в Лавровскому предложить себе временное убежище. С каждым километром шоссе метель лишь усиливала туман, и он несся вперед, словно его жизнь зависела от этой медленной поездки. Встреча с бывшей девушкой оставила глубокий след, и Хохлов не мог отделаться от чувства вины и ненависти к самому себе....
— Ты чего? — спросил Хохлов грубо. — Открывай! Своих не узнаешь?!
Не иначе у нее Кузя. У нее Кузя, и они оба голые!..
Дверь закрылась и через секунду распахнулась вновь.
— Митя?!
— Вася, — вновь отрекомендовался Хохлов и протиснулся мимо нее в квартиру. — Слушай, Родионовна, у тебя есть еда? И питье? А лучше и то и другое вместе? — Он снял ботинки и во второй раз за вечер стал шарить в чужой прихожей в поисках тапочек. — Ну хоть что-нибудь у тебя есть?
— Котлеты есть, — призналась Родионовна. — Картошка жареная.
— Все буду, только быстро и очень много.
Она вдруг повеселела, как будто он сказал ей комплимент.
— На ночь есть вредно. — Она подсунула ему тапки и подтолкнула в спину в сторону ванной. — Руки мой и приходи.
— Что я, маленький, что ли, — для порядка возмутился Хохлов, — зачем я руки должен мыть?!
В крохотной ванной было тепло и пахло то ли шампунем, то ли еще чем-то, очень женским и всегда немного волнующим. Глядя на себя в зеркало, Хохлов вымыл красные от мороза руки крохотным кусочком прозрачного глицеринового мыла с какими-то цветами внутри, понюхал мокрую ладонь — пахло тоже цветами, — старательно вытер, потом пригладил сбоку волосы, которые странно торчали, и еще посмотрел на себя в профиль, сильно втянув живот.
Вот так, со втянутым животом, он себе, пожалуй, даже нравится. Пожалуй, так он вполне может произвести впечатление. И очень даже положительное впечатление он может произвести на кого-нибудь. Только вот на кого? Никого, кроме Арины Родионовны, поблизости не наблюдалось.
Он вышел из ванной и некоторое время еще помнил о том, что должен втягивать живот, чтобы произвести это самое впечатление, но увидел картошку с мясом — и позабыл.
Картошка была горячая и дымилась, котлеты шкварчали на сковородке, дух шел упоительный. Хохлов сел за стол, взял кусок хлеба, посолил его и затолкал в рот.
— Я же тебе кладу уже!
— Не могу, — сказал Хохлов с набитым ртом. — Сейчас умру от голода.
Она поставила перед ним громадную тарелку, полную еды, и сбоку еще примостила два огурчика, крепеньких, солененьких, и еще посыпала гору какой-то травкой, от чего запах стал совсем уж невозможный, и Хохлов схватил вилку и стал есть, и глаза у него сделались бессмысленные.
— Где это ты так оголодал?
— Целый день не ел.
— Что так? Поел бы.
— Некогда было. Слушай, Ариш, а выпить есть?
Она удивилась. Хохлов никогда не ездил за рулем, подвыпив. Такое у него было железное правило.
— А как ты поедешь?
— Я не поеду.
