Направленный взгляд в мир, где незаметная служанка случайно открывает глаза на истинное величие и бездну жизни высшего света. Каждая мысль о подлинной любви здесь дрожит между роскошью и невесомостью. Здесь стены дворца падают, а сердце девушки неизбежно становится заложником глубоких тайн....
Госпожа Генриетта Хортон, она же моя «любимая» мачеха.
Женщина была далеко не красавицей. Вытянутое лицо, маленькие глаза, тонкие поджатые губы, крючковатый нос и очень худое тело. Тяжёлое бархатное платье цвета фуксии ей было не по размеру, можно и не присматриваться, чтобы понять: оно ей велико. Спину Генриетта держала прямо, её тонкие пальцы без каких-либо колец нервно сжимали потёртый тёмно-синий веер.
Я перевела взгляд на молодых девушек, чужая память тут же сообщила, кто передо мной.
«Сёстры» выглядели не лучше мачехи.
Недоедали все. Пусть война не затронула этот край, но её отголоски доносились и сюда. Во-первых, император требовал продовольственные запасы, во-вторых, сама Генриетта после смерти мужа и отца той девушки, в теле которой сейчас я, не берегла деньги и транжирила их направо и налево.
Да вот только желающих не нашлось, война внесла коррективы.
– Госпожа Генриетта, леди Аннабель куриного бульончика… – четыре пушистых лапки придерживали меня с разных сторон.
– Что? Ей куриного бульона?! – мачеха аж на месте подпрыгнула от возмущения. – Когда мы в последний раз все ели курицу? – она с силой отпихнула от меня одного из моронгов, тот отлетел и ударился о стену.
Второй, охнув, отпустил меня и бросился на помощь Шусти. Сестрицы переглянулись и вяло улыбнулись друг другу.
В целом замке из прислуги остались лишь Шусти и Роби.
Моронги всю жизнь преданы своему хозяину, и даже если наступает голодный год, не покидают его.
Ростом от метра двадцати до полутора. Полностью покрыты длинной пушистой шерстью, за исключением лица. Цвет шерсти может быть как кипенно-белым, так и антрацитовым.
