Автор
В знойное лето 1995 года в маленьком городке произошло нечто, что изменило судьбу художницы и гинеколога. Калейдоскоп ярких красок и запахов природы стирает границы между вещами – от крыш к клумбам, от трамвайных путей до потовых человеческих пальцев. Атмосфера этого времени словно полотно, готовое натянуть на каждый уголок жизни....
Она кипятилась, нервничала и постоянно ссорилась то с отцом, то с мамой. Ей казалось, что в их доме нет ни счастья, ни света, ни радости – одна бесконечная тоска, как в опере Джакомо Пуччини. К вечеру ее выворачивало наизнанку и хотелось побросать в сумку еще не высохшие вещи и убежать на автостанцию.
Раздражало все: мамина ограниченность, преданность кухне и отцовское брюзжание. Он собирал в потрепанную зеленую папку газетные вырезки о неудачниках, страдальцах и цитировал их истории при каждом удобном случае.
– Ну, что тут скажешь? Судьба…"
"Мира спорила. Пыталась доказать, что подобные неудачи скорее исключения из правил, чем норма.
– Она его посадила на санки, укутала одеялом, подмостила, чтобы не задувало, и везла по дороге, держа за веревочку.
Мама охала, ныряла с головой в аптечку, а Мира, как всегда, лезла на рожон:
– Папа, ты лично знаешь эту женщину?
Он вскидывал голову, и по лицу расползалась брезгливая гримаса.
– Нет. А что, для сочувствия требуется личное знакомство? Мне очень жаль тебя, Мира, но ты постоянно забываешь, что мы прежде всего люди, а не звери какие-то. И что сострадание, сочувствие – это то, что отличает нас от животных.
Мира еще больше заводилась и бегала по комнате, как человек, которого неожиданно настигло расстройство желудка:
– Пап, ну как ты не понимаешь! Если мы будем постоянно скорбеть по всему человечеству, у нас не останется ни времени, ни сил для собственного счастья.
Мама, уже прилично накачанная успокоительным, вклинивалась и тихим загробным голосом добавляла:
– Отец о жизни с тобой говорит, о страстях, а ты пытаешься отгородиться от внешнего мира.
