Внутренние сети книги Гладкое личико словно застывшие капли, отражающие жизнь маленького персонажа — девочки-интуитивистки. Ее острый взгляд на мир создает тонкий дымок атмосферы, в котором кажущаяся простота скрывает глубины человеческой природы.
Вероника прошла следом за Егоровым, готовая провалиться сквозь землю. Она сама только что была на месте этих людей, но ей удалось протыриться, именно протыриться, другого слова не сыщешь, в егоровское окружение, в сопровождающие его лица. Но она знала, каково ТАМ. Там, где ты глубоко несчастен и тебя унижают. Бьют лежачего, а ты стараешься поймать эту ногу и лизнуть ботинок.
– Садитесь. – Егоров открыл дверцу машины.
На них смотрели, повернув головы или повернувшись всем телом.
– Я не поеду, – отказалась Вероника.
– Почему? – удивился Егоров.
– Мне неприятно.
– Не понял, – нахмурился Егоров, опустив голову, выставив вздыбившиеся брови.
– Почему вы ходите сквозь людей, как звезда эстрады. Вы же врач, а не певица. Они же вас ждут. У них больные дети.
– Это детская больница. И естественно, что здесь лежат больные дети. Дети болеют. И даже умирают. И детская смертность входит в профессию. Вы хотите, чтобы я стоял и вытирал всем слезы?
– Да. Хочу. Родители бесправны. Я хочу милосердия. А вы жестоки. И это безнравственно.
– Я не понимаю, кто к кому пришел: я к вам или вы ко мне? Это вы ко мне напросились с вашей газетой. Я вам нужен. А вы мне мешаете. И я вас, извините, терплю. Но больше терпеть не намерен. Вам понятно?
Егоров заметил, что последнее время он терял самообладание легко, а восстанавливался трудно. Любой мелочи было достаточно, чтобы выбить его из колеи на целый день. А день был нужен.
– Потрудитесь оставить меня в покое.
Егоров сел в машину и уехал. Вероника осталась стоять перед больничным корпусом.
В окне второго этажа сидел мальчик в пижаме и походил на арестантика."
"Зубаткин был похож на Кирибеевича из песни о купце Калашникове – та же обаятельная наглость, веселая ухмылка хозяина жизни. Он смотрел на Веронику с таким видом, будто это она сидела в его кабинете, а не он в ее. Зубаткин знал, что юридические законы на его стороне, а морально-нравственные категории – это что-то весьма неопределенное и неосязаемое, как облако. Сейчас оно круглое, потом продолговатое, а потом его и вовсе нет, рассеялось как дым.
– Здесь сказано: вы бежали за зайцем, – напомнила Вероника.
– Собака бежала, – уточнил Зубаткин. – Я же не эфиоп.
– При чем тут эфиоп?
– Эфиоп – лучший в мире бегун на дальние дистанции.
– А куда собака девалась? – спросила Вероника.
– Она отвлеклась на другую дичь. Собака очень глупая.
– Это ваша собака или Нечаева?
– Естественно, Нечаева. У меня не могло быть такой собаки.
