В глубокой тишине души, голос становится все слабее. Разноцветное сияние гирлянд растворяется в бесформенную пелену. Жизнь завершается, но опыт и мудрость остаются лишь воспоминаниями. Каждое детское сердце — свеча в темноте, а каждый член команды — тень, мерцание которой светит на дальню сторону. Такой он был когда-то: верен слову и всегда готов учиться новому. Теперь же, сын будет совершать те ошибки, что и он сам сделал....
Разулась, отдала сапожки.
А под потолком вдруг пролетела синичка.
Арина заморгала. На Зинаиде внезапно появилась тога, в руках лютня, голос громовой, будто церковные колокола:
— Про-ро-роходи в за-а-а-ал!
Ухватиться за стену. Удержаться. Аккуратно, Арина. Собери всю силу воли. Главное, дойти до мата и упасть на него.
Удалось.
Разговоры, мимо ходят, кто-то обращается к ней. А она — на хрустальной белой лодке. Плывет меж облаков. И радостно, и грустно. Грустно оттого, что уголок сознания понимает: никакое это не просветление.
"Но тут, наконец, запела тибетская чаша. Зазвучал голос Балаева. И в Арининой голове разом взорвалась тысяча звезд. Взрыв разнес мозг, мысли, тело на миллионы крошечных элементов. Она не видела маму, не видела никого. Только шарик Земли — аккуратный, как на снимке из космоса. Страшная боль от потери тела и безумная радость от того, что теперь она часть Вселенной. А высший разум — это просто светловолосый человек. Он сидел рядом с Ариной (хотя нет, не с ней — ее тела ведь не было!) и просто говорил.
Медитации Арина не слышала. Ее вообще не было — растворилась, исчезла. Переместилась в другой мир.
Пришла в себя от того, что ее били по щекам. С трудом открыла глаза. Земля. Мерзость.
— Что-о-о с то-обой? — прогремел голос Балаева.
Она отвернулась. Попыталась сбежать — обратно в черное, беззвездное небо. И ей удалось. Хотя краем сознания чувствовала, как ее поднимают, куда-то ведут.
Стены кружились, ходили ходуном. То сжимались вокруг, то разрастались до размеров бального зала. Голос Льва гремел в ухо:
— Пиши!
Арина смеялась. Отталкивала его руку.
Она не понимала, что от нее хотят.
— Ты невменяема-а-а! — грохотал голос. — Пиши расписку, что была на медитации по доброй воле-е-е!
Лицо Балаева морщилось, расплывалось:
— Пиши! Нам не нужны неприятности-и!
Арина хотела сказать, что не будет никому жаловаться. Зачем? Сама виновата. Но не могла вымолвить ни слова.
— Пиши, черт возьми! — бушевал Лев Людовикович.
Ладно. Пусть. Раз надо — так надо.
Она приняла ручку, что ей совали. Вывела под диктовку гуру:
— Горошева Арина Николаевна…
Поставила подпись.
А дальше все завертелось еще быстрее. Арина чувствовала: ее засовывают в куртку, обматывают горло шарфом, натягивают сапоги. Куда-то ведут.
Звезды продолжали вертеться. Арине казалось, что она взлетает.
Один квартал, другой. Ей хотелось идти все быстрее и быстрее.
