Варвара меж тем взирала на крестьянку, помогавшую обуться, да думы её далеки были, и порою истинно страшны.
Уж месяц как бесы шептали ей страшные вещи, о коих Варвара боялась вспомнить средь бела дня, а уж лукавою нощию – и подавно. Виделись ей муки кровавые, виделось ей, как чадо губит её.
Из оцепенения её вывел взгляд Дуни. Крестьянка, верно, намеревалась испросить чего, да не решалась. Варвара коротко кивнула, давая слово.
- М… можно? – робко спросила Дуня, протягивая руку к животу сударыни.
Варвара слабо улыбнулась и кивнула.
Крестьянка в нежном трепете прикоснулась к животу, оставаясь на коленях. Едва её белая ручка коснулась только-только сарафана Вариного, с уст Дуни сорвался сокровенный вздох. Сердце крестьянской замирало от неописуемого восторга, искренней и светлой радости. Нежная ладонь прислонилась к животу, и Дуня неволею прикрыла рот рукой, задыхаясь от всего, что нынче поднялось в её сердце.
Варвара взирала на ту перемену во всём облике крестьянской девчушке, и её пробирал холодный ужас.
- Благодарю, барыня! – молвила Дуня, кланяясь в ноги Басмановой.
Голос крестьянки дрожал, прерывался, ей не хватало духу говорить. Всё волнение сквозило в том дыхании, не облачая её горести во слова.
- Полно же тебе, - ответила Варвара, прося девушку подняться на ноги.
…
Фёдор оглянулся на вход в палату, и улыбка ещё боле озарила его уста.
Юноша на сим пиру вновь вырядился в девичье."
"- И впрямь явился? – сам себе молвил Басманов, переводя дыхание, да отводя пряди с белого лица.
Взмахнув рукой, опричник жестом велел стольникам наливать вино пришлому гостю, а сам Фёдор радостно вышел навстречу князю Сицкому.
Тесть со зятем крепко обнялись, и Фёдор провёл Василия к самому государю.
Едва князь поклонился, да вознамерился припасть устами ко царственным перстням, владыка поднялся с трона и крепко обнял князя, аки друга верного-старинного. Видать, Сицкий сам не ожидал такого тёплого приёма, такого радушия, что сперва вовсе опешил.
Царь малость отстранился, заглядывая в глаза князя. Не глядя владыка принял кубок, который подал ему его любимец краичий, его верный опричник Басманов. В том жесте Фёдор и Иоанн мимолётно коснулись руки друг друга.
- Пей же, княже, за здравие нас и детей наших! – произнёс Иоанн, поднимая поданную чашу.
- За здравие, на многие лета! – провозгласил Сицкий, сомкнув кубок с самим царём.
Все опричники похватали свои чаши со стола, да взмыли вверх. Раздался звон, и вновь и вновь ему вторили лобзанья, возгласы, да порою и смачные удары, не доходившие до злостной драки.