Спустя секунды мучительного молчания, царь заговорил:
- Кому ты служишь, Михайло? – спросил он, чуть наклонив голову в бок, подпирая лицо рукой.
Голос царя был различим из сотни голосов, что бесновались сейчас в палате под расписными сводами. Этот глубокий, звучный голос, имевший силу и стройность, мог срываться до предела, но сейчас он звучал ровно и величественно.
Князь насилу поднял взгляд и невольно стиснул зубы.
- Я ваш верный слуга, царь-батюшка. – ответил князь с поклоном. – И нет врагов у вас, государь, среди поданных ваших.
Не успел князь договорить, как в него была брошена пёстрая маска, сродни тем, что сейчас заливались пьяным хохотом на пиру, прыгали друг через друга, ползали под столом и под ногами друг у друга.
- Так развесели меня в этот вечер! – с широкой улыбкой, но сквозь зубы произнёс царь. – Гони эти дурные мысли из моей головы! А мыслей дурных и скверных так много нынче на душу мне легли!
Царь положил руку себе на сердце. Князь схватил налету брошенную ему маску и бросил на неё взгляд, полный гнева и презрения.
- Да чтобы я, боярин, стал безумствовать и бесчинствовать!? – Михайло швырнул маску на пол и тотчас же развернулся.
Не успел он сделать и шагу прочь, как вновь столкнулся лицом к лицу с безобразной старухой. Даже в грохочущем шуме веселья князь слышал, как за его спиной государь заливается своим смехом, в котором льётся горячее безумие.
Свежий воздух обдал Михайло – на мгновение в глазах потемнело после удушливого жара на пиру.
Князь огляделся, стоя на высоком крыльце. Двор был припорошен белым снегом и спокойно мерцал под светом от факелов и фонарей у ворот и во дворе.
...
Солнце ещё не взошло. Ранее морозное утро застыло в трепетном ожидании нового суетного дня, когда князь ступил на крыльцо церкви, но ему не суждено было переступить порог.
Михайло осенил себя крестным знаменем, сзади послышались шаги, приглушённые в снегу. Князь не успел схватиться за кинжал на поясе, как сталь вражеского клинка, припрятанного под плащом, пронзила Михайло под сердцем.
Поворот клинка в ране, и снова удар в шею. С его губ сорвался отчаянный хрип, и ему вторил восклик ужаса прихожан, обернувшихся во время службы.
Убийца вытер клинок об одежду князя и спрятал оружие в свой рукав. Никто не видел его лица под чёрным капюшоном, опущенного до самых глаз, а если бы кто из прихожан и видел широкое лицо с неподвижными угрюмыми бровями, то ни за что бы не сознался.
