Монах выглядел устало, длинное одеяние ниспадало с опущенных плеч, а чёрный взгляд уныло и безразлично взирал по сторонам.
Однако, стоило Иоанну приблизиться, как исповедник, неведомо, какой силой, да всяко преобразился. Верно, ему самому было тоскливо в этот предрассветный час."
"Иоанн глубоко вздохнул, и не смел явиться к Филиппу без исповеди. Владыка сложил руки подле святого отца, и уж было собирался с духом, как на ладонях его опустилось необъяснимое, но ощущалось всё взаправду.
Царь в ужасе отшагнул, ибо глаза его, и весь дух, и все чувства явственно путали его, заверяя, будто бы монах опустил в ладони владыке горячий кусок будто бы живой плоти, в сгустках липкой крови.
Не успех Иоанн и выдохнуть, как жуткое видение растаяло.
Царь стиснул зубы до скрипа, неволею отёр и без того чистые руки о подол своего одеяния и сжал кулаки. Дрожь не унималась, как бы не был упрям и стоек владыка.
- Кто ты? – сквозь сбитое хриплое дыхание вопрошал монаха.
Иоанн бы не подивился, если бы святой отец исчез бы в тот же миг, точно звёзды с наступлением рассвета, но того не случилось.
- Отец Василий, - молвил исповедник, положа руку на сердце.
Иоанн злобно усмехнулся, скорее оскалился, и тот же миг пристыдился собственного чувства. Сглотнув, он выпрямился, глядя на святого отца, и в один миг все мысли рассыпались, и царь не мог подобрать слов.
Переведя дух, Иоанн прочистил горло и опустил взгляд.
- В чём хочешь покаяться, сын мой? – вопрошал святой отец.
- Во многом, - едва ли дав окончить, молвил царь, - Слишком многое, отче, слишком многое.
Повисло молчание. Холодный ветер отчего-то был бесшумным в этих стенах.
Глубоко вздохнув, Иоанн развёл руками.
- В душегубстве. В лютом и безбожном душегубстве, - царь говорил быстро, будто бы в бреду, - И нету им числа, отче. И да будет мне суд Божий – не было мне, как поступиться иначе.
- Столь ли безволен ты, сын мой, яко глаголишь мне? – вопрошал монах.
Иоанн горько усмехнулся, и тяжкая боль тупыми когтями врезалась в сердце царское.
- Я уповаю на суд Господень, - молвил сипло владыка, - Не справедливый, но милосердный.
- Был ли ты безволен, - вопрошал исповедник, будто бы не слыша Иоанна, - покуда слуга твой явился и убил отца Филиппа?
Иоанн замер. Слух оборвался, будто бы подле него разорвался тугой снаряд пороху. Звон заполнил всё собой.
Незримое и неотвратимое удушье подступалось к горлу, окольцовывая его подлым змием. Взгляд слепо метался, не находя, за что зацепиться.
