Автор
В Василисе происходит чудовищное заигрывание. Мучительная непередаваемая страсть заставляет забывать все остальное: самооценку, будни и мечты о завтрашнем дне. Каждый момент проводится в безмерном желании сохранить это ненасытное эмоциональное бурление наедине с партнером. Эта книга — кладовая адреналина, вызывающая страстные и почти физически нестерпимые ощущения....
Хватает за волосы, грубо, так грубо и заботливо осматривая со всех сторон лицо, тело.
— В порядке? — говорит он быстро.
— В полном, — улыбаюсь я.
— Тогда валим.
— Погоди, там Майя и Давид, — говорю я и выхожу из ванной после того, как Макар оценил ситуацию и выпустил меня.
В широком коридоре разворачивается настоящая драма. Лана выстрелила в своего отца, Максим забрал у нее пистолет, и я хочу уже повернуться к Макару, облегченно улыбнуться, как вдруг время замедляется. Оно словно замирает в этой страшной точке.
Шум открывающей двери, треск кафеля, Макар бежит на окровавленного Глызина, а я вдруг замечаю дуло в руке убитого.
Случайность. Но такая роковая, что хочется выть белугой.
Громкий, оглушающий звук выстрела.
Острая, невыносимая боль.
Она заполняет все тело, рвет на части душу, заставляет пронзительно вскрикнуть от страха.
Не страха умереть, а страха потерять родное, близкое существо, уже часть меня.
Медленно опускаю глаза вниз, уже не слыша, как кричит Макар, как стреляет в голову Андронова Максим.
Руки у живота, а по ним как будто литры крови.
Меня подхватывают на руки, сильно зажимая рану, а я не теряю сознание, я все чувствую, все вижу.
Правда ничего не слышу, только осознаю, что меня тащат в машину скорой помощи.
В глазах нет слез, там пустыня, точно такая же выжженная, как в душе.
Мне что-то вкалывают, за окном проносится город, руки врачей капаются в моем животе, что-то говорят Макару.
А он только смотрит.
Смотрит.
Смотрит."
"И в его глазах та же бесконечная боль, что в моей груди, потому что резь в животе я больше не чувствую.
Я больше ничего не чувствую.
Сглатываю, осматривая тесную кабину скорой, боюсь задать главный вопрос, но он сам срывается с пересохших губ:
— Его больше нет?
Макар переводит взгляд на фельдшера, но тот коротко качает головой.
— Мы сделаем другого, — слышу сквозь шум крови в голове его сдавленный, глухой голос. Как плохо, как меня тошнит…
— Обещаешь?
— Яйцами клянусь, — говорит Макар, резко стискивает мою руку в своей, и меня накрывает.
Слезы бесконечным потоком текут из глаз, и я глотаю их, глотаю, чувствуя соль и как будто ожог на открытой ране.
Прости, прости меня, Малыш, что не уберегла, прости меня.
Я зажимаю зубами кулак, чтобы не выть в голос, и впервые Макар не требует, чтобы я перестала реветь. Он лишь сводит челюсть еще больше и просто отворачивается.
