В пятницу вечером лица на соседние столики расступаются для более взрослого развлечения. Многие из них — мальчики с папиными кошельками, но мне нужно что-то посерьезнее. Столы переполнены взрослыми, готовыми насолить отцу в ближайшие дни.
— Алён, — заправляю выбившую прядь волос за ухо.
— Ты меня не любишь, — я начинаю догонять, что за этим разговором она пытается справиться со своим страхом, который мешает ей сконцентрироваться. Страх заставляет её встать с кровати и медленно подойти к окну, потом к стене, уткнуться в неё лбом. Идет в другой угол, нервно кусает губу, при этом поддерживает живот, словно боится, что он упадёт к её ногам. Забавная, милая, невообразимо родная. Не знаю, может ли человек любить ещё сильнее, чем любит сейчас, но меня переполняет до краёв это чувство, и поэтому её боль воспринимаю, как свою.
Примерно через полчаса Алёна перестает накручивать метражи, возвращается к кровати и ложится, закрыв глаза. Сижу подле неё верным псом, не дышу, любуюсь её красивым лицом, вспоминая нашу первую встречу. Если бы не ее дерзость, если бы не Омар, не было бы сейчас нас… Перед глазами проносятся калейдоскопом все прошедшие события, наши ссоры, наши поцелуи и признания.
— Ты куда? — вздрагиваю от тихого голоса, когда отодвигаю стул, чтобы вытянуть ноги. Чутко спала, спала ли.
— Никуда. Я здесь.
— Не уходи. Мне с тобой не так страшно, — нагибаюсь к Алёне, целую её в лоб, она сжимает мою руку. Ей удаётся немного подремать. Возможно, схватки прекратились, может, вообще все затормозилось. Тут меня бьёт озноб, нащупываю на запястье венку, считаю ее пульс и как-то успокаиваюсь.
Приходит врач, отгоняет меня к окну. Алёна сразу же просыпается. Они тихо между собой переговариваются, как подружки со своими секретами. Пытаюсь понять, о чем толкуют, но не разбираю от своего волнения слов. Слышу смех и выдыхаю. Значит все хорошо, повода паниковать нет.
