Автор
В краях Чёрного моря, где море чернеет на фоне темной ночи, Дамир открывает новое лицо жизни. Крутой ветер с моря душит и проникает до самой души, а буйные волны создают живописную картину природы. Это описание насыщенной эмоциями и полной природной силы Горькой полыни моей памяти, где каждый штрих рисует непредсказуемость и магию этих мест....
Рука сама ласкала в необходимом Эле темпе, его тело не принадлежало ему, оно подчинялось горечи, которой он дышал, жил, благодаря чему существовал.
– Нет, – он посмотрел в отражение.
Мужская рука с выступающими венами между стройных, загорелых женских ног. Задранное платье, край прозрачных трусов, расфокусированный васильковый взгляд и порозовевшие щёки. Неимоверно вульгарная картина. Вид, от которого сносило остатки самообладания. Он смотрел в васильковые всполохи через зеркало, она врезалась в него взглядом, облизнув губы.
Одним движением расправился с ремнём, пуговицей и молнией на брюках, приспустил бельё.
Она упиралась в зеркало. Смотрела в отражение, а он не мог оторвать взгляда, остановиться. Двигался как одержимый, тонул в оглушающем, неиссякаемом желании, иногда заглушая вскрики поцелуями или зажимая Эле рот рукой.
Позже Дамир развалился на краю кровати, блаженно улыбаясь, чувствуя, как щекочут лицо пряди волос Эли, устроившейся на его плече, так же улыбающейся, едва не мурлыкающей. Кошка…
Эля… Эля… Эля. Эля!
– Может, ты штаны наденешь? – услышал хрипловатый голос в ухе. Глубокий, манящий.
– Не-а, – он дёрнул ногами, давая брюкам окончательно скатиться к щиколоткам.
– Надо вставать.
– Надо, – согласился мужчина.
Право на личную жизнь родителей рыжулька не признавала, хорошо, что прошла пора ревности, но не стоит будить лихо в шестилетнем тихо. Поначалу Серафима ревновала маму, ревновала сильно. Как только начала подозревать, что дядя Дамир претендует на внимание мамы – всю лояльность как языком слизало.
Дочка обижалась, дулась, а то и плакала.
