Автор
В глубокой тьме ночи она являлась ему — каждый месяц безотлагательно. Его дыхание замедляется под шорох своих пересохших губ и хриплый шепот: "Уходи, уходи!" За двадцать лет ночных визитов он не смог отделаться от первых встреч, когда жизнь рухнула — офицерское звание, власть, престиж исчезли. В год, который оказался худшим в его жизни....
Уралец нервно захрустел сплетенными пальцами:
– Нет, ну ерунда полная! Влад очень осторожный человек, какая электротравма?
– Соседи сказали, у него ремонт недавно закончился, может, там рабочие с электричеством напортачили? Бывает…
– Чушь, херня! – прорычал Уралец, добавил порцию яростных матерных ругательств и вдруг замолчал, застыл.
Бибиков махнул рукой секретарю:
– Уйди!
Когда дверь закрылась, он придвинулся ближе, внимательно, тревожно заглянул Уральцу в глаза:
– Федь, я знаю, вы с ним много лет дружили…
Уралец болезненно сморщился, прикусил губу.
– Слушай, Денис, ты извини, я к себе поднимусь, мне одному побыть надо.
Бибиков проводил Уральца до кабинета, спросил:
– Федь, ну, ты как?
– Ничего, Денис, оклемаюсь. Ты вот только Валентину сам отмашку дай.
– Об этом не беспокойся.
Федор Иванович закрылся в комнате отдыха, снял пиджак, лег на диван. Слезы высохли. Лежал, смотрел в потолок, мысленно обращался к Любому, уже без брани, спокойно, печально: «Эх, Влад, Влад, я думал, ты умный, а ты… Ну, ладно, допустим, настал бы твой Час Икс.
* * *В гостях у тети Наташи на Первомайской каждый раз возникало ощущение, будто с помощью машины времени ты вернулся на тридцать лет назад.
Тетя Наташа стряпала много, красиво, вдохновенно, без видимых усилий и усталости, как говорил Вася, «на высоком художественном уровне». После войны, когда вообще ничего не было, она из картофельных очисток и гороховой муки умудрялась сотворить такие драники, что Юра до сих пор забыть их не мог. Ее маленькие руки месили тесто, шинковали капусту, терли морковку, перебирали ягоды для начинок и варений легко, грациозно, словно исполняли какой-то древний танец.
