Утро — это не просто начало дня, а мощная магия, вырезанная в подкорке как гранитная партитура. Моя ненависть к утрам так же сильна и разумна, как чувство колодочника к своей цепи. Без этого напева — весь мир рухнет, словно мельница после потери дров. Я медленно возвращаюсь к реальности, но при этом еще больше утверждаю свою независимость от жесткого графика и радиоанекдотов....
Вот это мой конец.
Но внезапно со страшным треском вывалилась дверь, и вместе с ее обломками в комнату влетел Скуратов.
Матюхин рванулся на шум, не глядя, навскидку, выстрелил. Задирака и Одинцов, вязали его своими ремнями, где-то рядом плакал ребенок.
А я стоял на полу на коленях перед Толей Скуратовым, который мимо меня смотрел в окно. Изо рта у него стекала струйка крови, тоненькая, как нитка.
— Ножницы! — крикнул я. — Дайте ножницы!..
Я хотел разрезать на нем китель — все правое плечо, верхняя часть груди были залиты кровью.
Он что-то шепнул, я наклонился к нему ближе, но он говорил непонятно:
— Я… не… водолаз… я не курортный…
— Пусти, пожалуйста, — услышал я. Поднял голову и увидел Риту.
Распоряжения оперативного дежурного по борьбе с уголовной преступностью в городе обязательны для всех…
Из инструкции
39. Анатолий Скуратов
Нет страха. И нет смерти. Только боль. Это легче, чем страх.
Страх хуже, больнее боли. Нет страха,…
Какое удивительное зеленое небо, огромное, во все окно.
Как турецкий флаг.
Как листок.
Как еловая иголка.
Прямо в зрачок.
Боль — зеленого цвета.
Тьма.
— …Ноль два… Ноль два… Ноль два…
— Милиция слушает!
40. Рита Ушакова
— Поднимите его на стол… Держите голову… Подставьте под ноги… Вызывайте «скорую»… Скажите, пусть высылают шоковую… Воду… Аккуратно… не дергайте китель… Стас, протяни жгут… Заберите сорочку…
Меня спасал наработанный годами автоматизм движений.
У Скуратова была нежная детская кожа — теплая, мягкая. Иголка шприца впилась жадно, и теплая кожа, как песок, поглотила, впитала кордиамин. Перекрыть артерию… Очистить поверхностную рану… Входное отверстие… Разрушен плечевой сустав… Разрыв сухожилий… Раздроблено ребро… Видимо, задета верхушка легкого…
Резала, тампонировала, наложила скрепки, зонд — глубже, скрежет по металлу — там пуля… Падает пульс… Синеют губы… Камфара, адреналин внутривенно… Дыхание ровнее…
И ничего вокруг не существовало.
Только одна мысль сверлила неотступно мозг — нелепая и неустанная, как наваждение. Это не теплое тело Скуратова я режу, протыкаю зондами, колю и сшиваю, — это Стас.
Скуратов принял на себя его муку.
— Ноль два… Ноль два…
— Милиция слушает!..
41.
