Утро — это не просто начало дня, а мощная магия, вырезанная в подкорке как гранитная партитура. Моя ненависть к утрам так же сильна и разумна, как чувство колодочника к своей цепи. Без этого напева — весь мир рухнет, словно мельница после потери дров. Я медленно возвращаюсь к реальности, но при этом еще больше утверждаю свою независимость от жесткого графика и радиоанекдотов....
— Вечер, как говорится, еще не кончился…
А Микито не спеша рассказывает Скуратову:
— Нет, что ни говори — четверо детей, хоть и хлопотно, а так здорово! У меня жена на двенадцать лет моложе. Я ведь второй раз женат…
— А чего с первой разошелся?
— Да как тебе сказать… Хорошая она была, только взбалмошная. Я, так сказать, отчаялся построить с ней семейный уют, когда пошел на службу, подпоясавши брюки электрическим проводом. Мы с ней в школе рабочей молодежи учились… Года полтора прожили, она мне говорит: «Я решила ехать в Фергану, там климат мягкий».
Задирака разбирал за столиком какой-то утильный карбюратор, сердито хмурился, сквозь зубы напевал:
Где твои семнадцать лет?На Большом Каретном.А где твои семнадцать бед?На Большом Каретном.А где твой черный пистолет?На Большом Каретном…Дубровский, скаля свои ослепительно белые зубы, будто Господь Бог швырнул ему в рот пригоршню рафинада, мотал черным чубом, рассказывая телефонистке Наде со справочной службы «02»:
— Мне в сорок первом четыре года было, как сейчас помню, в Смоленске дело, стоял я в сквере, около часовни Божьей матери Одигитрии, подъехал белый автобус с красным крестом, вылез немец с жандармской бляхой на груди, взял меня за руку — и в машину, а там уже полно цыганят и еврейских детей, они их, как бродячих кошек, по городу отлавливали.
— И что?
— Соседка, Любовь Евдокимовна, увидела. Пять километров бежала по городу за машиной, кричала пронзительно, умолила жандарма — отдал меня. А всех остальных убили. Мне иногда снятся они — молчат, держат друг друга за руки, и глаза их блестят в темноте. Я за них за всех живу…
Халецкий поправляя пальцами дужку очков, говорил Одинцову:
— Нет, Юра, леса здесь выросли относительно недавно. Когда-то на месте Москвы — в кембрийские времена — было море.
— Эт-то ж надо! — прислушался к их разговору Задирака. — Лед — выше Останкинской башни? Полный сикамбриоз!..
Севергин рассказывал Рите о воре-рецидивисте Венгрове, у которого на шее, была вытатуирована красная полоса с надписью «линия отреза».
Микито переспрашивает по телефону:
— Кто? Жена — мужа?… Чем?… Сковородой по голове?… Ну и ну!..
