В хрущевке начинается непредсказуемый штурм надежд и мечт— один выстрел за другой, а в воздухе ползет ожидание судьбы. В этой простой квартире сгорают желания и разыгрывается комедия жизни и смерти, где каждый шаг определяется громом и малым шансом.
Не могу сказать, что он открыл глаза — мне и раньше казалось, что они у него закрыты, но вот что он замычал, дернулся и беспомощно завертел головой — на это я обратил внимание.
Некоторое время они с «ТТ» не мигая смотрели друг на друга.
— Ты покажешь мне дорогу? — спросил я и обрисовал альтернативу: — Или я тебя высажу, а закапывать не буду?
Я и не сомневался, что он поймет. Не думал только, что закивает так активно после удара по шее:
— Дорога… ка-ра-со!.. Е-хай!.. По-ка-зес!.. Моя знай, моя видела!..
— Много разговариваешь, — спрятав за ненадобностью пистолет в карман, вырулил я на шоссе.
"Он хотел наподобие «кореша» указать направление пальцем, но «суждены нам благие порывы…».
— Туда? — кивнул я на ответвление вправо. И угадал, потому что других ответвлений не было.
Шестое чувство меня не обмануло, все я проделал очень своевременно: всего через три километра за огромной, должно быть, областного значения свалкой топорщились какие-то низкорослые хибары, бараки из фанеры, ржавой жести, подпертые прогнившими столбами.
В загородной ночной тишине я услышал страшный вой, стоны и причитания.
То плакали собаки.
Я отстегнул заложника:
— Сколько твоих… здесь?!
Он пошевелил затекшими руками:
— Моя не знай!.. Не осень мно-га…
В том, что китаец привез меня по назначению, я перестал сомневаться, как только заметил в отблесках костра желтый бок замызганного фургона, беспорядочно накрытого кусками рубероида, словно отверженные опасались, что его заметят при разведоблете.
— Если произнесешь хотя бы слово, я тебя убью, — предупредил я пассажира, ничуть не сомневаясь в твердости своих намерений. — Выходи!..
Мне было наплевать, понял он меня или нет. Он был вне закона. И оборванцы, которые цепью направлялись к машине, тоже были вне закона.
