Следователь сталкивается с неразрешимым противоречием между служебным долгом и личной жизнью. Любовь, амбиции и внезапное чувство к юной кухарке создают сложный клубок конфликтов, из которого герою предстоит найти выход, не потеряв ни честь, ни сердце.
— Микешин, ты меня за дурака держишь? — хмыкнул Абрютин. — Думаешь, я не помню, что в Замошье сплошные раскольники живут?
— Ваше высокоблагородие, все бывает, — хмыкнул урядник. — Раскольники тоже люди, могут напиться.
— Допустим, — не стал спорить исправник. Посмотрев в глаза Микешина, повторил. — Допустим… Предположим, Ларионов сам упал с лестницы. Давай-ка, с самого начала рассказывай — что и как.
— А как рассказывать-то? — слегка растерялся урядник.
— Я ж говорю — с самого начала, — терпеливо подсказал Абрютин. — Допустим, сидишь ты дома, за самоваром, а к тебе прибежали… Кстати, кто прибежал, что сказали? Пошел ты к Паисию Ларионову домой. Что обнаружил? С чего ты взял, что мужик шею сломал? Может, он головой ударился? Может, он жив еще был? Ты доктор, чтобы смерть определить? Что фельдшер сказал? У вас же в деревне фельдшерско-акушерский пункт есть. За фельдшером посылал?
— Так раскольники они, — вытаращился Микешин. — Если болеют, то сами лечатся — настойками всякими да молитвой. Не посылали за фельдшером. А то, что шею сломал, тут и фельдшер не нужен, так понятно.
— Не посылали… — протянул Абрютин. — А ты сам-то в дом Ларионова ходил7
— Ходил, — твердо отозвался Микешин. Слишком твердо.
— Ну, раз ходил, рассказывай — где ты покойника обнаружил? Как он лежал? На лестнице лежал или внизу? Ногами вверх или ногами вниз? Кто рядом был?
— Н-ну… на лестнице это… головой вниз. А кто рядом был… — захлопал глазами урядник.
— Или его уже подняли и куда-то положили? На лавку в сенях? Как ты определил, что шея сломана?
— Да-да, уже подняли, на лавку положили, — радостно подхватил Микешин. — Сын с невесткой положили отца на лавку, меня позвали. Я и пришел. Не дышит уже, окоченел весь.
— И сразу, говоришь, ты пришел? — уточнил исправник.
— Так сразу и пришел, как позвали. Может, с полчаса шел, может с час. Голову потрогал — она трясется, значит, шея сломана.
— А ты взял Ларионова за голову и потряс?
— Зачем за голову? Я его за плечи взял, потряс, а голова из стороны в сторону болтается.
Абрютин посмотрел на меня, усмехнулся:
— Вишь, господин следователь, как бывает… Покойник за полчаса или час окоченел. Безо всякого доктора определил, только потряс. Шею сломал, голова болтается. — Переведя взгляд на урядника, сказал: — А теперь будет тебе врать, рассказывай. Не ходил ты на покойника смотреть.
Неожиданно Василий Яковлевич так стукнул кулаком по столу, что не только урядник на табурете подскочил, но и я.
