Дмитрий Максимов восхищается старинными локомотивами, видевшими свет в его жизни. Однако, когда он встречает Ивана Чернавского на паровозе, это ошеломляет — для него это чудо технического совершенства и эпохального вида. Уже вскоре выясняется, что это не простой вираж или экспедиция по историческим станциям....
— Поддерживаю, — согласился я.
Я про гостиницу больше не заикаюсь. Людмила — это Людмила Петровна, тоже маменькина двоюродная сестра. Была замужем за военным, чин не помню, а нынче вдова. Кажется, у нее должны быть сын и дочь. Сын в Петербурге, а дочка замужем, живет где-то в Подмосковье, в имении мужа.
Мы с маменькой дружно посмотрели на Нюшку. Уж воспитанницу-то можно было не спрашивать, маленькая еще, но…
— Куда вы, туда и я.
Мы с маменькой снова переглянулись, подавили улыбки.
— Идемте спать, — приказала маменька и я почувствовал себя маленьким.
— Спокойной ночи, — поцеловал я маменьку, потрепал Аньке волосы на макушку, спустил ладонь пониже, к виску — надо бы дернуть за ухо и, не со зла, а профилактики ради, но в последний момент передумал — жалко.
Когда отправился к себе, услышал маменькин голос:
— Аня, будешь опять лягаться — выгоню. Пойдешь спать на коврик.
Я сделал вид, что иду, но сам прислушался. Интересно же. И мне самому, да и читателям тоже.
— Так я же сплю, Ольга Николаевна! — отозвалась Нюшка шепотом. — А откуда я во сне знаю — лягаюсь или нет? Вы вон, тоже меня локтем так двинули — словно коза копытом. И как это Александр Иванович до сих пор жив? Небось, весь в синяках ходит.
Бух!
Йес! Маменька, мои поздравления! Хоть кто-то осмеливается дать девчонке по заднице.
— Я уже барышня, меня бить нельзя, — загундосила Анька.
Бух!
— Пока нет шестнадцати лет — бить можно. И не барышня ты еще, а ребенок.
— Бить детей ремнем по попе запрещает Красный крест…
— Это еще откуда? Я сейчас тебя веником, безо всяких крестов — так наподдам… — пообещала маменька.
— Да ну, Ольга Николаевна, хватит уж бить-то меня, у меня попа-то не казенная…
— Ох, горе ты мое. А что за красный крест такой? Откуда нахваталась?
Звуки голосов уже еле-еле слышны, но вроде, маменька начала жалеть воспитанницу.
М-да… Пошел я, пошел. И очень быстро. Маменька с бывшей кухаркой спелись, сейчас помирятся.
А в кабинете дядюшки меня поджидала почта.
Так, сегодня аж три конверта. Самый красивый, подписанный самым красивым почерком — от Леночки. Его вскрыл бы сразу, но оставлю на сладкое. Имеется конверт от господина Абрютина. Странно. Но Василий у меня нынче в штрафниках. Прощу, разумеется, но письмо прочитаю попозже.
