Ночь затянула город в мрак, когда он окончательно проснулся, уже облаченный и вооруженный всем необходимым для следователя: бумагами, принадлежностями и неотъемлемой папкой. Вместе с ним дремала Анька, но тот резко ее разбудил, увещевая остаться в постели еще немного. Просыпается августовская ночь, а надежды на то, что завтра не придется рано приходить на работу, кажутся сонными и бессмысленными для девушки....
— Все, бросаю, — уныло сказал дезертир, оглядываясь — куда бы кинуть ружье, а потом вдруг резко вскинул оружие, заорав: — Да будьте вы прокляты!
А я, вместо того, чтобы падать, как приказал Василий, или стрелять, сообразил, что сам исправник не успеет выхватить револьвер, а стоит он на линии огня. Все, что успел, так это оттолкнуть Василия в сторону.
Увидел вспышку, потом мне стало очень больно. Но боль быстро прошла.
[1] Разумеется, винтовка системы Крнка — чешского оружейника, но выговорить четыре согласные буквы сложно.
Эпилог
Открыл глаза, но тут же их и закрыл — глазам больно, словно посмотрел на солнце без защитных очков. Но здесь не солнце, а яркое освещение. Откуда взялось? У нас свечи, в основном, в лучшем случае — керосиновая лампа, но она редкость.
— Пришел в себя, — услышал я.
Потом, будто сквозь вату, до меня стали доноситься незнакомые голоса и слова. Клиническая смерть. Кома. Три года.
Это что же, дезертир меня подстрелил, я пережил клиническую смерть и пролежал в коме три года? Чудеса!
Все-таки, критическое мышление меня еще не покинуло.
— Глазки-то открой, — попросил меня нежный девичий голос.
С трудом открыв глаза, опять закрыл, пытаясь привыкнуть к яркому свету.
Стоп. Не солнце это, и не керосиновая лампа, а самое банальное электрическое освещение. И что, я не в 1884 году, а в 2021-м? Или в каком? Три года в коме кто пролежал? Я? А может, это не обо мне?
— Дима, знаю, что ты очнулся, не симулируй.
Прищурившись, посмотрел — рядом со мной сидит… Аня. Только не та, что была моей прислугой и подругой. В смысле — другом. В общем, как-то так, но вы меня поняли.
А тут барышня постарше, лет этак… двадцати, может и двадцати пяти.
— Анька, а где я? — спросил я. Точнее — прошептал. Губы слушаются плохо. Но барышня-медик меня услышала.
— Для кого Анька, а для кого Анна Игнатьевна. А где — сам догадайся.
Ну да, уже догадался. Кровать, белоснежное белье. Какие-то мониторы кругом, датчики. И от меня идут не то трубки, не то провода.
