Странное и дикий мир ожидал Степана, где капля дождя превращалась во что-то еще. Он ощутил странную боль, как будто сам топтался в собственной крови, пока ягоду ежевики под кулаком срывала мистический удар. Этот мир был полон неизвестности и силы природы, где каждое движение вызывало загадочные последствия....
– А вот улыбаться я бы тебе не советовал. Рано улыбаться, рано.
Николай не ерзал в кресле как обычно, не морщил носик, сидел неподвижно, со злым, напряженным лицом и был похож на маленький, туго сжатый кулачок. Его слова разом вышибли радужное настроение, и Степан, словно кувыркнувшись в обратную сторону, вернулся к тому, что случилось на старице, и к ночному разговору со стариком Мезениным. Стер улыбку и примостился на самом дальнем из стульев, которые рядком стояли вдоль стены.
– Сюда садись! Чего как бедный родственник?
– Мне и тут хорошо.
Николай, по-прежнему сжатый как кулачок, уткнулся взглядом в лакированную столешницу, будто хотел ее пробуровить насквозь. Сердит был, ох, как сердит. Степан его таким ни разу и не видел. Но сумел, видно, переломить себя, голос притушил и заговорил с медленной расстановкой, с какой учительница диктует малым ребятишкам:
– Степан, ты большую глупость сотворил. Понимаешь? Темнить не буду. Парикмахер этот своего сына привез, а тот нам двух мужиков достал.
– Светлый коммунизм?
– Давай спокойно. С криком мы не договоримся.
– А тихим голосом, думаешь, договоримся?
– Да погоди! – Николай хотел пристукнуть ладонью по столу, но сдержал себя и убрал руку под столешницу. – Погоди, Степа, не рви постромки. Я нашу кухню получше знаю, чем ты. Еще пару таких принципиальностей – и тебя вышибут. И я не отстою.
Черт возьми, да Николай ли это говорит?! Николай, который чуть ли не силком тащил его на эту должность?! Он ли это?! Степан тяжело засопел, но Николай опередил его:
– Завтра они еще раз приедут, на то же место.
– Нет уж, не все! – Степана опять понесло, как норовистого коня, которому попала шлея под хвост. – Нет уж, не все! Давай до конца. Давай тогда и старику Мезенину разрешим, всем разрешим, у нас равноправие. Двойной ты мужик, оказывается, на словах – одно, а как до дела – другое.
– Помнишь, рассказывал, как тебя вышибли?! Потому что буром пер, а надо хитрей быть, время надо выждать.
– Сколько еще ждать? Пять, десять лет, сотню? А мы с тобой половину жизни уже прожили! Сколько еще ждать?!
– Да пойми, нет еще сил, чтобы разом сломать!
– На старика Мезенина, на любого малиновского мужика есть, а на парикмахера нету. Народ, по-твоему, спасать и воспитывать надо, а Ленечка и так сознательный. Так выходит? Думаешь-то ты по-новому, а делаешь по-старому.
