В дрожащем свете выключенных ламп ярко контрастируют несвежие тела. В комнате, отчаянно пытаясь укрыться в мраке, они размешались как будто под действием невидимого руля. Тихий зловещный свет играет на белесых лицах и крепких руках — знакомые силуэты в неизвестности, словно гигантская маска на безбрежном черном поле....
Вон молодая мамаша толкает коляску с ребенком лет двух, на переходе, через трамвайные рельсы. Все обычные люди увидели бы умилительную картинку: мать с ребенком, сплошные розовые сопли… Но только не Емельянов.
Он видел то, чего не замечал больше никто. Мамаша явно ненавидит ребенка — выражение лица у нее зверское. Ей абсолютно он не нужен — вон как подбрасывает, как резко толкает коляску на рельсах! У кого угодно спина разболелась бы, а тут младенец… Значит, явно ненавидит.
Судя по хитрости, застывшей в глазах, это жительница села, ребенка родила, чтобы остаться в городе.
Судя по лицу, такая на первом же допросе расколется и будет сукой, согласится стучать на своих и чужих. А в зоне станет доносчицей, отчего с большой вероятностью ее начнут бить сокамерницы… А она подбрасывала бы им запрещенные предметы и делала бы все, чтобы их засадили в ШИЗО… Та еще шкура…
За три минуты, пока трамвай стоял на светофоре, Емельянов уже сделал окончательный вывод.
"Вон перебегает дорогу в неположенном месте наркоман. Координации движений — никакой. Оттого и рискует жизнью, бросается под колеса. Все окружающие увидели бы в нем просто рассеянного молодого человека, может, уставшего, может, простуженного — потому, что у него явно заложен нос и скоро он будет чихать.
Но никому и в голову не пришло бы, что все эти признаки — от простого медицинского препарата, от которого в молодой и привлекательной оболочке человека больше и нет этого человека…
На дно он еще не опустился, но уже ворует по мелочам.
А вот и явный контингент Емельянова.
Трамвай снова остановился на светофоре, и Константин увидел, как по улице вразвалку идет зэк, вышедший из тюрьмы. Это вор. Освободился меньше месяца назад и уже неуютно чувствует себя на свободе.
Одеждой с чужого плеча снабдили дружки на воле. Они же, возможно, и жильем. Но деньги заканчиваются, и в глазах уже появился хищный волчий блеск.
