Грустный, опухший с перепоя ряженый тип — на обычную одежду у него напялено причудливое одеяние из мятой смесовой ткани зелено-красного цвета в виде кафтана странного покроя, так что и не поймешь, кого ряженый изображает, то ли стрельца кремлевского, то ли ярыжку посадского, то ли скомороха-дудочника-сопелочника — тащит тоже по полу, волоком, за древки пучок бутафорских бердышей из погнутой жести.
Дрели свистят, молотки стучат — это где-то в глубине, что-то падает, кто-то орет, что в машину «больше мебель не лезет».
И среди всего этого хаоса и разорения Катя увидела девушку с черными как ночь волосами до плеч. Стройная, крепко сбитая, невысокая, с аппетитной фигуркой — в серых джинсах-стрейч, облегающих тугую, как орех, попку, в черных замшевых сапожках и черной кожаной рокерской куртке — очень дорогой с виду. Она что-то рассматривала на своем мобильном и звонко кричала работягам во внутренний двор: «Укладывайте компактно! Второй раз машину сюда гонять не будем!»
Девушка была такой хорошенькой и деловитой, такой милой, что… Катя даже обрадовалась — нет, и на этой улице-нежити внутри умирающих домов-призраков обитают этакие создания.
— Пелопея! — окликнула Катя девушку.
Та мгновенно резко обернулась.
— Полиция к Платону Кутайсову. Мы договорились о встрече, — сказал Гущин.
Лицо девушки разом утратило прежнее оживление. Стало строгим и не слишком приветливым.
— Он там, — она махнула рукой в сторону второго зала. И повернулась к ним спиной.
В пустом зале бывшего ресторана Катя и Гущин увидели двух мужчин: одного лет пятидесяти — солидного, невысокого, склонного к полноте, но явно изо всех сил пытающегося похудеть, излишне загорелого для осенней октябрьской Москвы, с абсолютно седой шевелюрой, составляющей резкий контраст с коричневой от загара кожей лица, и его собеседника — молодого, тощего, в модных очках, с шарфом, намотанным на шею, этакого креативщика.
Креативщик ораторствовал, тревожно сверкая стеклами очков:
— Не катит, совсем не катит, Платон Петрович, мы бабки теряем каждый день! Я вас с самого начала предупреждал, когда вкладывались — долго это не протянет. Эта допетровская канитель с бородами и щами, в кокошниках, Ваней Грозным, клюквой и гойда-опричниной. И в лучшие с финансовой точки зрения годы этот маркетинговый ход не заманил бы сюда тех, кто работал в офисах на этой улице. Это были банковские служащие. Финансисты, избалованные деньгами.
