Взгляды изменились с той временной редкости до настоящего момента, когда накануне весны здесь повесили виселицу. Трехстолбовый помост и трое несчастных фигур на нем напоминают о забытом сельсовете и его позорной трибунале.
– Ну, чего не входишь, упырина фашистская?
За спиной у Всеволода тихо всхлипнула Татьяна, всхлипнула, оттолкнула, протискиваясь мимо него в дверной проем.
– Митяй, – позвала она шепотом. – Митяй, это я – Таня Барташова.
– Танька?.. – В голосе мелькнуло удивление, но тут же сменилось злостью: – Снова морочишь, упырина? Не понял еще, что не поддаюся я на твои чертовы штучки?
А Татьяна уже подняла керосинку высоко над головой, давая возможность Митяю рассмотреть себя, а Всеволоду рассмотреть Митяя.
Он увидел его не сразу.
Митяй сидел на старом, полуистлевшем ковре, прижавшись спиной к каменной стене, обхватив руками колени. Изможденный, грязный, с диким взглядом и всклокоченными белыми волосами, с исполосованной, покрытой рубцами и ранами шеей.
– Митенька, это в самом деле я. – Татьяна шагнула к нему, а он дернулся, словно уклоняясь от удара.
Она присела перед ним на корточки, протянула руку, но всклокоченной головы Митяя так и не коснулась. Митяй оскалился совершенно по-звериному, кинулся вперед, с рычанием опрокидывая Татьяну на спину, вышибая из ее рук керосинку.
– У-у-упырина! – рвались из его горла почти нечленораздельные звуки. – У-убью, гадину! Голыми руками придушу!
Он и пытался придушить, тянул к Татьяниной шее пальцы с обломанными ногтями, скалил крепкие белые зубы.
"А пламя, вырвавшееся из стеклянного плена керосиновой лампы, уже с жадностью лизнуло ковер, шустро рвануло вверх по мятой скатерти, прогоняя со стола крысу.
– Прости, друг! – прохрипел Всеволод и со всей силы врезал Митяю под дых.
Такого вот, буйного и брыкающегося, ему из подземелья не вытащить. А тащить, похоже, придется не только Митяя, но еще и Татьяну, так некстати провалившуюся в забытье.
