Взгляды изменились с той временной редкости до настоящего момента, когда накануне весны здесь повесили виселицу. Трехстолбовый помост и трое несчастных фигур на нем напоминают о забытом сельсовете и его позорной трибунале.
Но ты сильная, в тебе их кровь… Он ее сразу почует, не сомневайся. Только без великой надобности не зови, не пои кровью темную тварь. И про ошейник не забудь.
Она не забудет. Ей бы только вспомнить… Коты – твари хорошие. Умеют забирать боль. Ее боль, кажется, тоже забирают. Вместе с душой…
– Ну что же вы, фрау Хельга? – А этот голос другой – скрипучий, ненавистный. – Куда это вы собрались? Ну-ка, давайте сейчас поиграем с вами в гляделки! Вы уж извините, что приходится так… наскоком. Но по-другому вас не прошибить, а мне очень хочется понять, что у вас в голове.
И костлявые руки с нечеловеческой силой тянут, переворачивают на спину. Груди тяжело, дышать совсем нечем. А потому нечем, что на груди устроилась черная тварь. Когтистая, темноглазая, острозубая. От человека в ней больше ничегошеньки не осталось, повылезло все упыриное.
Не смотреть, не слышать, не показывать…
– Э… не противьтесь, фрау Хельга! Не надо меня злить! – В веки впиваются острые когти, тянут вверх, не позволяя закрыть глаза.
Тварь на груди шевелится, устраиваясь поудобнее, черные когти вспарывают кожу, и по щекам катятся капли крови.
"– Значит, не сказки. Значит, вот какие вы – мертворожденные. То, что мертво, умереть не может. Так написано в нашей Черной книге. Я думала, сказка, а оно вот, выходит, как. Покажи мне, мертворожденная, покажи все, что знаешь. Мне интересно.
Она покажет. Силы уже на исходе, но, если собраться, если прислушаться к голосу лощины и попросить, то…
– Смотри, – слова из груди вырываются с остатками воздуха. – Смотри и запоминай!
…И темнота.
Муки начались на восьмом месяце беременности. К тому времени Габи уже начало казаться, что она привыкла и смирилась со своим добровольным заточением, но тело не обманешь. И свою лютую, голодную суть не обманешь тоже.
