Автор
Ночью выхожу на пробег, под меланхоличный свет озера. Вот так всегда начинается новое начало: разбитый автомобиль, душевные раны, но надежда — что-то позитивное вижу я каждый день. Власть эмоций уступает место холодной прозорливости, и это вызывает странную радость.
— Тебя же никогда не тошнит? — подзуживает он, напоминая какие-то мои слова из наше с ним прошлой жизни.
— Ненавижу тебя, — продолжаю плеваться в ответ.
— Я люблю тебя, Маш. — Его руки вокруг меня сжимаются крепче, чем стальные канаты. — Реально люблю. Прости.
«Прости»?
И это все?
Вот так просто?
— Ты меня совсем за идиотку держишь? — Проглатываю слезы, и клянусь самой себе, что если пролью из-за него еще хоть слезинку, больше никогда не куплю себе духи дороже тысячи рублей.
Но руки почему-то поднимаются сами собой, сжимают в кулаках вечно скрипящую кожу его куртки.
Это проклятый Стокгольмский синдром — жертва влюбляется в своего палача, потому что он слишком убедительно рассказывает полным печали голосом, что не он такой, а просто так распорядилась судьба.
— Я заслужил, — говорит сдавленным голосом. — Заслужил потерять работу с волчьим билетом, пережить все это дерьмо. Но не заслужил потерять тебя.
Что б он провалился!
Мне так отчаянно хочется ему верить, что я физически ощущаю, как кровяные тельца в моих венах разбиваются на два лагеря и устраивают побоище, отстаивая каждый свою правду.
Все отсыпаются, так ведь?
Никто не безгрешен, иначе мир был бы идеально приторным, и жить в нем было бы невыносимо скучно.
Если человек признал ошибку и наклонил голову, кто больший злодей — она, раскаявшийся, или тот, кто не может простить, потому что намертво сросся со злобой?
А потом я вспоминаю тот день, когда меня отчитывал начальник службы безопасности «ТриЛимб», вспоминаю лицо генерального директора и его полную триумфа ухмылочку, вспоминаю разговор с Грозной.
И проклятую чашку с потрескавшейся позолотой на имени «Елена».
Ничего этого не было бы, если бы Призрак не решил, что его правда — правдивее, и его красивая жизнь — важнее.
Важнее, чем я.
Мои пальцы разжимаются сами собой.
Руки обессиленно опадают вдоль тела.
И какая-то назойливая строчка из попсовой песни: «Я отпускаю тебя, я опускаю оружие…»
Почему в самые трагические моменты в нашей жизни, в голову приходит не возвышенная проза, а именно вот это — затертое всеми радиостанциями страны, сопливое и подростковое?
— Маша.
Я понимающе киваю.
