Море медленно вздыхало под тяжестью обломков, и его глухие стоны скрадывались в ночную тьму. Подавленное состояние после известий о трагедии на заставе переполняло сердце, смешиваясь с резкой злобой, что бросилась мне тогда в лицо капитану третьего ранга Конохову. Именно такую атмосферу и жестокость описывает эта история в гроте ущелья женщин....
Тянется она параллельно берегу, километрах в двух от него, вся в кочкарнике, поросшем мягким ягелем, толстолистой морошкой и жесткой голубикой. И путь короче, и следы, если пловцы пересекли ее, видны будут хорошо.
Взобрались на взгорок и, обходя валуны и остробокие скалы, направились к лощине. А сами ягель, да березки, набухшие почками, глазами едим. Следы ищем, хотя знаем, что здесь-то пловцы никак не могли появиться. Но что поделаешь: привычка – вторая натура. Привыкли мы искать. День и ночь. Даже когда нет никакой сложной обстановки.
Я предполагал, что кочкарник уже начал по-весеннему зеленеть, но то, что увидел, удивило меня: лощина уже буйно цвела морошкой, а у голубики листочки выпростались из зимних темниц-почек и, казалось, безмерно радовались этому – так ярка и притягательна была их еще не успевшая потемнеть на ветрах зелень. Просто, думалось, кощунственно топтать и эти нежные листочки, и блеклые, водянистые, казавшиеся какими-то беспомощными цветы морошки, но идти нужно, и мы, спустившись в лощину, растянулись цепочкой и пошагали к Гремухе.
Когда оторвал взгляд от кочек под ногами, не поверил даже своим глазам: бархатная чернота заполнила почти все небо, и только небольшой край его искрится голубизной, словно наткнулась чернота на яркость и не может ее одолеть.
Ветер будто ждал исхода этой борьбы, ждал эту победу.
