В тени мрачного подъезда, где воздух напоминает смрад уничтоженной кладки змеиной шерсти, медленно продвигаешься к закрытой двери. Открыв её хлипкой защёлкой и сдерживая вздох от нестерпимого запаха, чувствуешь себя вдвоём с оружием против всей жуткой тьмы улицы.
Друзья тоже выслушивали, поддерживали, давали советы, подъёбывали, когда это было нужно, но всё это не одно и то же: сестра всегда серьёзнее относилась к любым моим проблемам.
Она поднимает голову и берёт моё лицо в ладони.
— Перестать страдать хернёй.
Моё лицо вытягивается в идеальный овал, потому что… Чем она занималась в Америке, что начала материться?
— Это твой упырь так тебя испортил, да?
Вероника смеётся, и на душе отчего-то становится легче.
— Я всего лишь говорю на понятном тебе языке, раз нормальная речь до тебя не доходит.
Каждое слово Вероники я впитываю, словно губка, и чувствую, что тяжёлый груз спадает с плеч, а на глаза набегают слёзы, которые я сдерживаю, кажется, последние двенадцать лет.
И впервые за последние три месяца я чувствую себя лучше.
Нашу семейную идиллию нарушает звонок мобильного сестры, и по довольному выражению её лица легко можно догадаться, кто звонит.
— Привет, любимый, — поёт она в трубку, и я готовлюсь блевать сахарной пудрой. — И тебя с Новым годом!
Вероника бросает на меня красноречивый взгляд — «не вздумай ляпнуть какой-нибудь херни!» — и вновь окунается в общение с мужем.
— Упырю — привет, — бурчу на ходу, направляясь к двери.
Если останусь тут ещё хоть на секунду — сдохну от отвращения и сахарного диабета…
— Максим тебе «Привет» передаёт и очень сожалеет, что ты не смог приехать, — воркует сестра.
Закатываю глаза к потолку: ну и кто из нас ребёнок?
Выхожу за дверь и словно в другую реальность попадаю: здесь даже воздух какой-то колючий; а всё потому, что рядом нет сестры.
