Утро началось уныло. Я только собралась подняться после долгого дневного отдыха, но заметка в газете привела меня обратно к кровати. В коридоре стучала горничная, и перед глазами неотрывно висела тонкая бумага с загадочными новостями – казалось, каждая страница затягивает мое сердце еще глубже....
– Но Никки еще не допил чай, маман, – с заминкой произнесла Мари.
– Допьет позже! – с нажимом отозвалась Елена Сергеевна, и детям пришлось подчиниться.
В воздухе висело напряжение, его даже мальчики чувствовали, потому не стали шуметь и канючить. Мне же ужасно не нравилось, что Полесова отослала детей: кажется, даже ангельскому терпению Елены Сергеевны пришел конец и сейчас меня станут распекать, как институтку «на ковре» у начальницы.
Еще и Мари, поравнявшись со мной, отчего-то ухмыльнулась, глядя мне прямо в глаза.
– Присаживайтесь, Лидочка, не стойте, – несколько любезней заговорила Полесова, когда дверь за детьми закрылась.
– Я… я хочу сперва объяснить вам, Елена Сергеевна, почему меня не было ночью, – я так и не села, но сумела все же взять себя в руки и держаться пусть с напускным, но достоинством.
– Лидочка, Лидочка, не волнуйтесь так! – Полесова быстро встала, приблизилась и, пожалуй, даже с теплотою взяла меня за руку.
Видимо, произнести столь вопиющую откровенность по-русски она не сочла возможным. Я же вовсе не могла подобрать слов, чтобы что-то спросить.
– Разумеется, – продолжила Полесова, – я заверила Евгения Ивановича, что, учитывая обстоятельства, едва ли кто решится обвинить вас или его… но все же уверена, что то, что предложил месье Ильицкий, – наилучший, прямо-таки великолепнейший выход для нас всех!
– А что предложил месье Ильицкий? – очень осторожно спросила я.
– Он сказал, что вам нужно пожениться. И чем скорее – тем лучше.
