Это не было похоже на работу заклинателей смертного мира, а скорее напоминало магию юйминь из Персикового Источника, с помощью которой они создавали свой иллюзорный мир.
С потаенной надеждой Мо Жань еще раз взглянул на Чу Ваньнина, после чего открыл узорчатый валик. Вырвавшееся из свитка нефритовое сияние собралось между его бровей, наполнив разум сменяющими друг друга картинами былых событий.
Унылый пейзаж горы Лунсюэ погрузился в беспросветный мрак. Из темноты послышался звук голоса Хуайцзуя, чей тяжелый вздох гулким эхом отозвался в ушах Мо Жаня.
— Мастер Чу, благодетель Мо, этот старый монах знает, что времени у него почти не осталось, но замечая, как быстро меняется мир, он предвидит, что за этой смутой придет великое бедствие. Если сейчас этот старик не сделает все возможное, чтобы предупредить вас о беде и не сможет поделиться с вами знаниями, с помощью которых вы окажетесь в силах помочь этому миру, то даже в чистилище будет испытывать сожаления и страдать от угрызений совести.
Голос ненадолго смолк, а затем медленно продолжил:
— Внутри этого свитка описание невообразимо ужасных событий давно минувших дней, а также ошибки этого старого монаха, которые невозможно скрыть. Полжизни этот ничтожный скрывал эти преступления, кроме того, был глупым, мелочным, ограниченным и поверхностным человеком. Учитывая двести бесцельно прожитых лет, можно по пальцам пересчитать счастливые дни, что я прожил в трезвом уме, да и совершенных мной добрых дел до слез мало. Всю свою жизнь я таил за пазухой вину[236.7], которую невозможно искупить. После моей смерти мне придется спуститься на Последний Круг Ада, где я буду обречен на вечные страдания без права на перерождение. Вот только в сердце моем по-прежнему живет эта излишне смелая надежда, что, посмотрев этот свиток, вы двое с отвращением не отвергнете этого старика и не посчитаете, что этот старый монах… хуже зверя."
"Перед глазами Мо Жаня замерцал тусклый свет и начало проясняться. Он моргнул, и в следующий миг перед ним появились руины домов и старое дерево, над которым кружили вороны. Куда бы ни упал его взгляд, повсюду среди развалин птицы выклевывали глаза и потрошили животы мертвых людей.
Сначала он остолбенел от ужаса, а потом вдруг осознал, что эта картина ему очень знакома, вот только он никак не мог вспомнить откуда.
Со стороны городских ворот послышался стук копыт, а затем в облаке пыли показались тощие кони, несущие всадников с колчанами со стрелами на спине.
Один из молодых людей осадил коня и, соскочив с него, бросился к лежащему неподалеку трупу:
— Отец! Отец! — снова и снова взывал он.
Мо Жань ошеломленно замер, чувствуя, как по его спине пробежал холодок.