Жанр
Мицентами Крымского полуострова, эта часть холмики остается почти незагаженной природой. Я тут уже третий день и все еще улыбаюсь ее виду со своей яхты, медленно дрейфуя без ветра. Как капитан дальнего плавания с бермудским шлюпом — всего около пяти метров, без двигателя внутреннего сгорания и других современных удобств — я могу насладиться этим тихим уголком....
Затем потаскали мешки с солью и успокоились.
— Будут у вас кони. Получше этих, — сказал я.
Имел в виду, что жизнь длинная, еще заработают, но по их лицам понял, что они приняли мои слова за обещание подарить каждому по отменному коню. Пусть ждут. Надеждой юношей кидают.
Негодных волов зарезали, содрали с них шкуры, в которые сложили засоленное мясо, лучшие куски. Нам достались худшие. Но халяве в зубы не смотрят. А Гарри так наелся, что не мог бежать, лениво плелся за арбой, которую волы тянули без былой резвости, ведь груза стало намного больше.
К вечеру добрались до паромной переправе через неширокую, но глубокую и быструю реку. Генеральный курс у нас был примерно на север, значит, это один из левых притоков Днепра. Через реку был натянут толстый канат, вдоль которого и перемещался деревянный паром, рассчитанный на одну кибитку. Обслуживали паром смуглые людишки, похожие на греков, но не греки. Жили они в мазанках на противоположном, высоком берегу. До захода солнца успеют сделать всего две-три ходки, значит, проторчим здесь, как минимум, до завтрашнего полудня.
Старший паромщик поговорил о чем-то с Фритигерном, но, как я понял по жестам, не договорились. С Моней тоже. Тогда он подошел ко мне. Худой, жилистый, в грязной, латанной рубахе и штанах, босой. Ногти на пальцах ног толстые и темные, будто сколки лошадиного копыта.
— Будешь переправляться сейчас? — спросил он на греческом с мягким акцентом, который я раньше не слышал.
Паромщикам, видимо, хотелось вернуться домой, но не гнать паром пустым. Фритигерну же и Моне не хотелось на ночь разрывать обоз. А мне лучше на том заночевать. В деревне, наверное, можно прикупить что-нибудь к воловьему мясу.
— Буду, — согласился я. — Сколько за перевоз?
Он протянул деревянный стаканчик.
— Что? — не понял я.
— Соль, — ответил паромщик.
Я набрал ему стаканчик серой соли:
— Так?
— Да, — подтвердил он.
Я поручил это мероприятие скифам, а сам разулся, снял шлем, кольчугу, шелковую рубаху, на которую сменил стеганку из-за жары, и штаны, сложил обувь, одежду и оружие на арбу. У меня на животе послеоперационный шрам от грудины до пупа, перечеркнутый восемью горизонтальными стежками, а на правом плече вытатуирована «роза ветров». И то, и другое производит глубокое впечатление на людей шестого века.
