Автор
Их встречали неясным теплом, как мистическая тень, застилающая бескрайние просторы. Каждый шаг в заброшенной хижине был знаком откровения, где восходящее солнце превращалось в последний шепот Бога. Отсюда начиналась встреча между двумя душами, ожидавших своего часа.
Как такое возможно? Если ты все еще полностью человек, как ты можешь пребывать во мне?
— Потрясающе, правда? Это чудо Папы. Это сила Сарайю, моего Духа, Духа Господа, который возрождает давным-давно разорванный союз. А я? Я предпочел жить изо дня в день настоящим человеком. Я полностью Бог, но по сути я человек. Как я сказал, это чудо Папы.
Мак напряженно слушал.
— Ты ведь говоришь о настоящем пребывании, а не о чем-то абстрактном, теологическом?
— Ну конечно, — ответил Иисус голосом звучным и уверенным. — Ради этого все и затевалось.
— Но это невероятно! — негромко воскликнул Мак. — Я ничего не понимаю. Я должен подумать над этим. Однако у меня могут возникнуть новые вопросы.
— И у тебя еще целая жизнь, чтобы получить на них ответы, — засмеялся Иисус. — Но хватит пока об этом. Давай снова затеряемся в звездной ночи.
В наступившем затем молчании Мак просто лежал неподвижно, позволяя безграничному пространству и рассеянному свету поглотить себя, позволяя своим чувствам сдаться в плен звездам и стараясь думать только о том, что все это для него… для человечества… все это для нас. После, как показалось, долгой паузы молчание нарушил Иисус.
— Мне никогда не надоедает смотреть на все это. Расточительность Творения, как назвал это один наш собрат. Какое изящество, сколько томления и красоты даже теперь.
— Знаешь, — отозвался Мак, он в очередной раз как бы очнулся и был поражен нелепостью ситуации: где он, кто этот человек рядом? — иногда ты говоришь так, то есть, я хочу сказать, я вот сейчас лежу рядом со Всемогущим Господом, а ты на самом деле говоришь словно…
— Словно человек? — предположил Иисус. — Только некрасивый.
И он засмеялся, сначала негромко, но вскоре смех буквально хлынул из него. Смех был заразителен, и Мак вдруг осознал, что тоже смеется, откуда-то из глубины своего существа.
Постепенно оба успокоились, и снова установилась тишина. Казалось, что даже лягушки притихли. Мак теперь испытывал чувство вины за то, что веселился, смеялся, и на него снова накатывала, захлестывала его Великая Скорбь."
"— Иисус? — прошептал он.
